Анастасия Дес – Я попала в рабство к демонам на 1000 лет (страница 12)
Я мгновенно скатилась на другой край кровати и схватила со стола нож для бумаги — жалкая защита, но хоть что-то. Люциан остановился, глядя на лезвие в моей руке.
— Ты правда готова воткнуть его мне в глаз? — спросил он.
— В горло, — ответила я. — Глазом ты всё равно, кажется, не пользуешься.
На секунду мне показалось, что шутка сработала. Что он усмехнётся и напряжение спадёт. Но его лицо только исказилось.
— Не говори со мной так сейчас.
— Тогда не приходи ко мне сейчас!
Я соскочила с кровати, но он перехватил меня у самого края ковра. Не грубо — мгновенно. Слишком быстро. Моё запястье оказалось в ледяной хватке.
— Отпусти.
— Я пытаюсь.
— Это не попытка, Люциан!
На этот раз он действительно отпустил. И тут же ударил кулаком в стену рядом с моей головой. Камень треснул.
Я вздрогнула.
Он закрыл глаза.
— Вот. Это ты мне и даёшь. Страх. Я слышу, как он течёт по комнате.
— Значит, убирайся туда, где меньше соблазна.
— Я не могу.
— Можешь.
— Нет, — он посмотрел на меня почти бешено. — Ты не понимаешь, что такое голод, когда он приходит не как желание, а как приказ из самой крови.
— А ты не понимаешь, что такое проснуться и увидеть в своей комнате того, кто однажды уже попытался взять больше дозволенного.
Повисла тишина.
Она была нашей последней возможностью разойтись.
И всё же не хватило какой-то доли секунды, какого-то одного решения, чтобы катастрофа не случилась.
Люциан сделал шаг.
Я отшатнулась.
Он схватил меня за плечи.
Я ударила ножом. Не попала. Лезвие скользнуло по ребру его ладони и зазвенело, улетев под стол. В следующий миг его дыхание обожгло мне шею.
— Не надо, — сказала я. На этот раз не зло. Просто честно.
Он замер.
Но голод в нём оказался сильнее заминки.
Я не буду описывать ту ночь подробно.
Не потому, что не помню. Потому что насилие не становится литературой от того, что его пересказали красивыми словами.
Я помню обрывки: запах серы, треск ткани, тяжесть крыльев, которыми он невольно накрыл и меня, и кровать, чтобы заглушить звук; собственную попытку уйти из тела, представить кухню дома, мамины руки, снег на окне, что угодно — лишь бы не эту комнату.
Я помню другое важнее всего: в какой-то момент, между болью и яростью, я вдруг перестала бояться за себя и начала бояться, что после этого уже не смогу собрать себя обратно.
Когда всё кончилось, Люциан отступил, как от удара.
Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.
— Алиса…
— Вон, — сказала я хрипло.
Он хотел подойти, но я подняла руку.
— Ещё шаг — и я позову весь дворец. Я клянусь.
Он исчез не через балкон и не через дверь. Просто сдвинулся в тень, как существо, которое ненавидит собственный свет.
Я осталась одна.
Кровь на простынях. Треснувший камень у стены. Разодранная рубашка на полу.
Я не плакала.
Слёзы были бы хоть какой-то разрядкой, а у меня внутри всё застыло слишком плотно. Я села прямо на ковёр, прижала колени к груди и смотрела на камин, пока угли не погасли до серого.
Потом встала и пошла в купальню.
Горячая вода не помогла. Она смыла кровь, но не смыла ощущение чужой воли на собственной коже. Я тёрла плечи до красноты, пока не поняла, что делаю только хуже.
На рассвете пришёл Кайрос.
Не стучал. Не спрашивал разрешения. Просто вошёл и остановился в дверях, увидев комнату.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Это испугало меня сильнее возможной ярости.
Он молча подошёл к кровати, коснулся простыни, посмотрел на треснувшую стену, потом на меня.
— Кто? — спросил он.
Хотя уже знал.
— Люциан.
Кайрос закрыл глаза.
Мне показалось, что в комнате стало темнее. Не образно — буквально. Часы на стене остановились. Огонь в камине перестал шевелиться. Даже пар над водой в купальне застыл.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Я посмотрела.
В разноцветных глазах не было жалости. И слава богу. Я бы не вынесла жалости.
— Он причинил необратимый вред?
Вопрос был сухим, почти юридическим. Но именно эта сухость удержала меня от распада.
— Нет. Кажется, нет.
— Ты уверена?
— Нет. Но стоять могу. Дышать тоже.
Он кивнул.
— Значит, контур жизни цел. Остальное — взыщем.