Анастасия Дес – Я попала в рабство к демонам на 1000 лет (страница 13)

— Не говори так, будто это просто статья закона.

— Это не просто статья. Это единственное, что сейчас защитит тебя от следующего раза.

Он снял с себя перчатку, разрезал ладонь маленьким ножом и приложил кровоточащую руку к дверному косяку. По дереву мгновенно побежали руны.

— Что ты делаешь?

— Закрываю крыло по моему сигнатурному контуру. Без моего допуска к тебе никто не войдёт. Ни Люциан, ни другие. Даже я смогу только через явное разрешение или сигнал тревоги.

— Ты можешь?

— Могу. Раньше не хотел унижать тебя ещё и открытой охраной. Это была ошибка.

Только теперь, после сказанного, его голос впервые дрогнул.

— Кайрос…

— Нет. Не сейчас.

Он развернулся к двери.

— Куда ты?

— На суд Дома.

— Ты его убьёшь?

Кайрос помолчал.

— Нет. Но он пожалеет, что не умер раньше, чем переступил твой порог.

Дверь закрылась. В комнате снова пошло время.

Я опустилась на край кровати и наконец заплакала.

Не от боли.

От того, что кто-то впервые после случившегося говорил не о моём стыде, а о моей защите.

Суд шёл весь день.

Я не присутствовала. Но слышала его эхом по дворцу: рёв, удары, тяжёлые вибрации магии. К вечеру пришёл Малхус.

Он сел у камина, положив ладони на колени.

— Люциана лишили права на твой ежегодный ритуал на ближайшие тридцать лет, — сказал он. — Крылья запечатали. Контур кормления с тебя снят полностью. Любая попытка приблизиться к тебе без допуска будет бить по Дому обратной волной.

— Этого достаточно?

— Для закона — да. Для тебя — нет.

Я долго смотрела на огонь.

— Ты ведь понимаешь, что дело не в том, на сколько лет его наказали?

— Понимаю.

— Тогда зачем говоришь как дознаватель?

— Потому что если начну говорить как человек, ты решишь, будто тебя жалеют. А тебе нужна не жалость.

Он был прав, и я ненавидела его за это.

— Что мне тогда нужно?

— Ярость, — сказал Малхус. — Не та, что сжигает изнутри. Та, что собирает позвоночник.

Он встал и протянул мне руку.

— Пойдём.

— Куда?

— В зал. Учиться не падать в себя каждый раз, когда мир пробует тебя сломать.

Я посмотрела на его ладонь.

Шрамов на ней было больше, чем чистой кожи.

И всё же я вложила в неё свою руку.

Пока Малхус вёл меня по коридору к залу, за окнами западного крыла разразилась одна из тех имперских зимних бурь, о которых мне прежде только рассказывали. В этом мире снег не падал хлопьями. Он шёл острыми стеклянными нитями, срываясь из багровой тьмы и царапая камень, как если бы небо хотело содрать с дворца кожу. Над дальними башнями вспыхивали молнии цвета старой крови. На мгновение они высвечивали столицу внизу — слоистую, многоярусную, с мостами между шпилями, с колодцами внутреннего света, с куполами над садами и рынками. Ад не заканчивался нашим дворцом. Он дышал вокруг него целым городом, и в такие бури город выглядел не мёртвым, а настороженным зверем, который пережидает удар, не позволяя себе лечь.

Я смотрела в окно и думала о странной вещи: мир, который сломал мне жизнь, продолжал быть подробным. Здесь кто-то пёк хлеб. Кто-то прятал от бури детей. Кто-то ругался из-за денег, магии, ревности или положения в Доме. Где-то подо мной стражник мёрз на башне и мечтал о горячем вине. Где-то рабыня, похожая на Иллиру, застёгивала плащ хозяйке и надеялась, что её сегодня не ударят за криво уложенную складку. Понять это было неприятно. Гораздо проще было бы ненавидеть ад как абстракцию. Но ненавидеть приходится всегда конкретный мир, со всей его красотой, бытом и привычкой считать собственный порядок единственно возможным.

Глава 8. Лёд под кожей

После суда по Люциану дворец изменился.

Не весь. Только его отношение ко мне.

Слуги стали смотреть иначе — не как на редкий товар, а как на объект, за которым теперь тянется след прецедента. Рабы в коридорах опускали глаза быстрее, чем прежде. Демоны среднего круга обходили меня осторожнее, будто рядом со мной появился невидимый барьер. По сути, так и было: кровь Кайроса на дверном косяке и новая формула Контракта сделали моё крыло почти отдельной юрисдикцией.

Но главное изменилось не снаружи.

Во мне.

Раньше я боялась хаоса — того, что кто-то в любой момент войдёт, возьмёт, сломает, и ничего не произойдёт. Теперь я узнала другое: произойдёт. Закон не спасёт от боли, но он может сделать боль доказательством, а не просто безответным фактом.

Это оказалось страшным знанием. И вместе с тем — полезным.

Малхус мучил меня тренировками.

Первые дни после случившегося я ходила к нему из чистой злости. Хотела не исцелиться, а занять тело настолько, чтобы в нём не оставалось места для воспоминаний. Он это понял и не лез с утешениями.

— Опора, — повторял он, когда я в который раз теряла равновесие. — Не убегай из корпуса.

— Да что это вообще значит?

— То и значит. Когда страшно, люди выходят из тела раньше, чем боль до них доходит. Ты должна научиться оставаться внутри себя.

— Легко говорить тому, кто ничего не боится.

Малхус посмотрел на меня как на дурочку.

— Кто сказал, что я ничего не боюсь?

— Ты Палач.

— И именно поэтому знаю цену страху.

Он подошёл, встал за моей спиной и одним резким движением нажал ладонью между лопаток. Я инстинктивно шагнула вперёд, но удержалась на ногах.

— Ещё раз.

Снова.

Снова.