Анастасия Чехова – Санта это ты? (страница 2)

– Ты чё так вяло выглядишь, опять до утра дрочил? – хохотнул Джейк, его голос эхом отразился в душном классе, а Эли рядом прыснула, прикрыв рот ладонью.

– Идите в жопу, – промямлил я, плюхнувшись на соседнюю парту, дерево скрипнуло подо мной.

– Да ладно тебе, чувак, – Джейк хлопнул меня по плечу, его рука была холодной, как из холодильника, и потряс меня, словно пытаясь вытрясти душу. – Сегодня родаки сваливают опять. Ко мне идем? Пива возьмём, как всегда.

Я не повернулся, только пожал плечами, чувствуя, как тишина в классе сгущается, словно перед бурей.

– Короче, как всегда, – буркнул он, и в этот момент зазвенел звонок – пронзительный, как крик в пустоте, эхом прокатившийся по коридорам.

Учительница вошла в класс, её шаги стучали, как гвозди в гроб, не глядя ни на кого, она направилась прямо к своему столу: – Джейк Андерсон, убираешь сегодня весь класс, – она швырнула папки на стол с грохотом, и её взгляд упёрся в него, холодный и безжалостный, как зимний ветер Монпелье.

– Сучка, – прошептал Джейк сквозь зубы, так тихо, что только я услышал, и сел ровно, его лицо исказилось в гримасе, но он не посмел поднять глаза.

Уроки тянулись вечностью, а когда наконец закончились, я остался ждать возле кабинета, пока друг отбывал наказание. В школьном коридоре повисла загробная тишина – такая густая и липкая, что казалось, она обволакивает кожу, проникает в поры. Мигающая лампа в конце коридора трепетала, отбрасывая рваные тени на облупленные стены, словно пальцы невидимой руки тянулись ко мне. Я тяжело вздохнул, сполз по стене вниз, обхватил голову коленями, и мир сузился до этого холодного бетона под задницей.

Вдруг снова раздался звон – тихий, мелодичный, но с какой-то надтреснутой, зловещей ноткой, как будто колокольчики звенели не в воздухе, а прямо в черепе. Я резко поднял голову, повернулся налево, откуда донёсся звук, и приподнял бровь, сердце кольнуло холодом.

«Бред», – подумал я, пытаясь убедить себя, и снова уткнулся лбом в колени, но тишина теперь казалась живой, дышащей.

Звук прозвенел опять – ближе, настойчивее, с вибрацией, от которой волосы на затылке встали дыбом. Я резко вскочил, ноги онемели от холода.

– Кто там? – крикнул я в пустоту, голос эхом отскочил от стен, но ответил только гулкий отзвук, как в заброшенном склепе.

Обернувшись назад, я увидел только тени, танцующие под мигающей лампой. Медленно, шаг за шагом, я двинулся в конец коридора, откуда, казалось, доносился звук, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох подошв отзывался предательским скрипом. Сердце колотилось всё сильнее, как барабан в груди, а воздух стал густым, пропитанным запахом пыли и чего-то металлического – крови? Нет, бред…

Снова звон – но теперь с другой стороны, резкий, как укол. Я резко обернулся, и в дальнем конце коридора, за углом, мелькнул красный клочок одежды – не просто ткань, а что-то рваное, пропитанное тьмой, свисающее, как обрывок плоти с крюка, с каплей чего-то тёмного, капающего на пол, и в полумраке оно шевельнулось, словно живое, дышащее, манящее ближе, от чего по спине пробежал ледяной озноб, а в голове вспыхнула мысль: «Это не ткань… это что-то смотрит на меня».

– Кевин, – прошептал голос, прямо у уха, хриплый, как дыхание мертвеца, и я почувствовал лёгкое дуновение на шее.

Я заорал, как с цепи сорвавшийся, развернувшись: – Твою мать, Эли! – Она стояла сзади, вздёрнув брови, и начала угорать.

– В штаны наложил? – ухмыльнулась она, но глаза её метнулись в ту сторону, куда я смотрел.

– Не смешно, – буркнул я хмуро, пытаясь унять дрожь в голосе. – Где этот вонючий колокольчик!? – я грозно уставился на неё, кулаки сжались.

– Какой колокольчик? – она пожала плечами, и она шагнула в кабинет, где убирался Джейк.

– Которым ты звенела, – настаивал я, но она уже скрылась за дверью.

Я пригляделся в даль – красного клочка за углом уже не было и воздух вдруг стал ещё холоднее, словно кто-то ушёл, но оставил после себя след из холода.

Мы вышли из школы, и на улице уже сгустилась такая тьма, что даже тусклые фонари едва пробивались сквозь завесу, отбрасывая дрожащие тени, похожие на пальцы, тянущиеся из снежной бездны. Ледяной ветер хлестал по лицу, проникая под куртки, а снег валил огромными хлопьями, которые липли к одежде, словно пытаясь заморозить нас заживо. Джейк, как всегда, ухмылялся, его дыхание вырывалось клубами пара.

– Короче, план на вечер: мои родаки свалили в бар, дом свободен. Берём пиво из магазина дяди Сэма – он не проверяет возраст, если дать на лапу, – сказал он, хлопнув меня по спине так сильно, что я почувствовал холод его ладони сквозь куртку.

Эли кивнула, её бейсболка съехала набок, а глаза блестели от предвкушения.

– Я за, надо бегом только добежать, а то уже продрогла от этого холода, – она передернулась, обхватив себя руками.

– Кевин, ты идешь? Или как всегда потом боишься отхватить? – он улыбнулся, зубы блеснули в полумраке, как осколки льда.

– Да пойдем, а то ты меня потом задолбишь, – я усмехнулся, но в груди шевельнулся холод.

Мы зашли в магазин – тесный, пропахший сигаретами, плесенью и чем-то металлическим, как свежая кровь, где полки ломились от дешёвого алкоголя, бутылки которого стояли, словно приманки для тех, кто готов перешагнуть черту невинности. Дядя Сэм, жирный тип с красным носом, подмигнул Джейку и сунул нам шесть бутылок в пакет, не задав вопросов, его глаза блеснули жадностью, как у пособника древнего зла. На улице мы направились к дому Джейка – старому двухэтажному зданию на окраине, где краска облупилась, обнажая потемневшую древесину, а окна смотрели пустыми глазами.

Внутри было тепло, но неуютно: воздух пропитан запахом пережаренного мяса от ужина родителей, с привкусом горечи, как будто оно было приправлено их собственными пороками – алкоголем и предательствами. В углу стояла ёлка, украшенная дешёвыми гирляндами, которые мигали, как нервный тик. Мы расселись в гостиной, Джейк открыл пиво с шипением, похожим на последний вздох умирающего, и мы чокнулись бутылками. Пена стекала по стеклу, липкая и холодная, оставляя следы.

– За то, чтобы наши родаки сдохли, – пошутил Джейк, его слова повисли в воздухе, тяжелы и я толкнул его рукой: – Да шучу, чел, – но в его глазах мелькнула тьма, а мы запрокинули головы, чтобы выпить пиво, чувствуя, как жидкость обжигает горло, разжигая огонь внутри.

Меня унесло уже с одной бутылки – пиво ударило в голову мягко, но уверенно, разливавая по телу приятное тепло, от которого я начал глупо улыбаться, как будто все проблемы растворились в этом хмеле.

– О, кто-то уже поплыл, – Эли хихикала, её щеки слегка покраснели, а глаза заблестели; она тоже потихоньку пьянела, делая глотки чаще, чем обычно.

Джейк закурил прямо в квартире, зажав сигарету в зубах: – Сейчас включу хорошую музыку, – он достал из шкафа CD-диск с The Offspring и засунул его в магнитофон, нажав кнопку с характерным щелчком.

Заиграла "Come Out and Play" – гитары взревели с хрипотцой, барабаны забили ритм, как пульс в висках, а вокал врезался в уши, полный той энергии, что заставляла забыть о скуке повседневности. У меня внутри всё завибрировало: музыка будто оживила комнату, прогоняя тишину, и я почувствовал прилив адреналина – лёгкий, приятный, как будто на миг стал частью чего-то большего, беззаботного, где можно просто оторваться и не думать ни о чём.

Джейк запрыгнул на диван в своих кедах и начал прыгать как сумасшедший, размахивая руками, представляя себя панк-рок звездой на сцене. Эли повторила за ним, вскочив следом, и начала танцевать, тесно прижимаясь к Джейку, их движения сливались в хаотичном ритме, полном смеха и лёгкого флирта.

Я взял из пачки сигарету и закурил, дым проник в лёгкие, обволакивая их теплом, и я выдохнул медленно, чувствуя, как никотин расслабляет, унося остатки напряжения.

Вечеринка набирала обороты: мы пили, курили, орали под музыку, перекрикивая друг друга шутками о школе и родителях. Джейк рассказал какую-то дурацкую историю о своём отце, Эли хохотала до слёз, а я просто сидел, впитывая атмосферу, но где-то в глубине шевельнулось беспокойство – тот самый звон колокольчиков, еле слышный за гитарами, но настойчивый, как напоминание о чём-то забытом. Я отмахнулся, сделав ещё глоток.

Наконец, ближе к полуночи, я решил сваливать – завтра школа, да и мать наверняка уже ждёт с очередным скандалом. Джейк и Эли уговаривали остаться, но я ушёл, шагая по снежным улицам, где ветер стих, а тишина казалась слишком густой. Дома было темно, дверь приоткрыта – странно, мать обычно запирала на все замки. Я вошёл тихо, но воздух внутри был тяжёлым, с металлическим привкусом, который сразу ударил в нос.

В гостиной, под ёлкой, лежала она – мать, неподвижная, с разорванной грудной клеткой, откуда сочилась тёмная кровь, стекая на ковёр. Рёбра торчали наружу, сломанные, а на лице застыло выражение ужаса, рот открыт в безмолвном крике. Рядом валялась коробка, завёрнутая в бумагу с снежинками, и из неё торчало что-то красное, пульсирующее… её сердце, аккуратно упакованное, как подарок. Я замер, мир поплыл, а в ушах зазвенел тот колокольчик – громче, чем раньше, как финальное предупреждение.

Глава 2

Я сидел на лестнице, укрытый пледом поверх куртки, ведь в доме стоял могильный холод, проникающий в каждую щель, словно сам воздух оплакивал случившееся. Труп матери всё ещё лежал в гостиной, накрытый белой простыней, которая уже пропиталась тёмными пятнами снизу, но я старался не смотреть в ту сторону – от одного вида разорванной груди мутило. Я дрожал – то ли от холода, то ли от страха, который сжимал внутренности, как невидимая рука.