Анастасия Чехова – Санта это ты? (страница 3)

Копы приехали сразу после моего вызова, их сирены разорвали ночную тишину Монпелье, мигающие огни окрасили снег в синий и красный, как свежие синяки. Сразу же примчался и мой отец – он не жил с нами уже пару лет из-за маминых измен и выпивки, но, видимо, полиция ему позвонила как ближайшему родственнику. Он выглядел постаревшим, с мешками под глазами, и сразу направился ко мне, обходя хаос в доме.

– Пойдём в машину, – сказал он тихо, голос хриплый от шока. Я не ответил, просто встал с лестницы и поплёлся за ним, ноги казались ватными.

Я сел в его старый Ford Taurus 1998 года – типичную машину для таких городков: потрёпанный седан с облупившейся краской, салоном, пропахшим сигаретами и дешёвым освежителем, и двигателем, который урчал неровно. В ней было тепло от печки, руки наконец-то перестали сжиматься от холода, а выпитое пиво всё ещё туманило голову, не давая полностью осознать, что произошло. Мне не было сочувствия к ней – она избивала меня, швыряла предметы быта, я всегда был для неё мишенью, удобным способом выместить злобу. Но теперь… это было слишком.

Отец сел рядом, за руль: – Ты как? – он смотрел на меня обеспокоено, рука замерла на ключах.

Я повернулся к нему с каменным лицом, не выражая эмоций, и просто пожал плечами, уставившись в лобовое стекло, где снег кружил в свете фар.

– Ты что, пил? – от его вопроса я машинально покачал головой отрицательно. – Мда, мать и сына до бутылки довела, – он чуть выругался под нос, заводя мотор. – Сейчас они всё осмотрят, и мы сможем поехать.

Через приоткрытое окно я видел, как копы работали: сначала они оцепили дом жёлтой лентой "Полиция – не пересекать", чтобы отсечь любопытных соседей, которые уже начали собираться на улице, шепчась в темноте. Двое патрульных в униформе стояли на страже у двери, пока криминалисты в белых комбинезонах и перчатках входили внутрь с чемоданчиками – стандартная процедура при подозрении на убийство. Они фотографировали всё: тело под простынёй, разорванную грудь с рваными краями ран, где мышцы и сухожилия свисали лоскутами, коробку с "подарком" её они осторожно открыли, и один из них поморщился, увидев внутри ещё тёплое сердце, упакованное как рождественский сюрприз. Потом они собирали улики – отпечатки пальцев с поверхностей, образцы крови с ковра где она растеклась лужей, смешанной с осколками рёбер, волос и волокон с мебели. Детектив, старший парень с блокнотом, опрашивал меня кратко: —Что ты видел? Когда пришёл? Кто мог это сделать? – но я бормотал односложно, не упоминая про звон колокольчиков или тень в коридоре школы. Они проверяли окна и двери на взлом, следов не было – дверь была открыта изнутри, измеряли расстояния, рисовали схемы места преступления. Всё это тянулось часами: тело не увезут, пока не закончат осмотр, а потом его отправят в морг на вскрытие, чтобы определить время и причину смерти – "насильственная, с извлечением органа", как пробормотал один коп. В воздухе висел запах смерти, густой, смешиваясь с ароматом дешёвого кофе, который они пили из термосов, чтобы не замерзнуть. Наконец, детектив кивнул отцу: – Можете ехать, но завтра в участок для полного допроса.

Мы уехали, оставив дом позади – тёмный, как могила, с мигающими огнями полицейских машин, отражающимися в снегу.

Добравшись до дома отца, он выглядел более-менее прилично – скромный двухэтажный, не то что мой старый, потрёпанный и уже изжитый дом, где каждая трещина в стене шептала о былых скандалах.

Зайдя внутрь, ко мне подбежал золотистый ретривер – пёс с виляющим хвостом и дружелюбным взглядом, он начал меня нюхать и облизывать руки, оставляя слюнявые следы. Я присел на корточки и погладил пса, чувствуя, как мягкая шерсть под пальцами немного успокаивает нервы, но в голове всё равно крутились образы ночи – торчащие ребра, кровь на ковре.

– Я сейчас тебе подготовлю спальню, и можешь ложиться, – сказал отец, и я посмотрел на него. – Завтра можешь не идти в школу, нам всё равно в участок ехать, – он говорил спокойно, с ноткой сочувствия, которая казалась искренней, но усталой, как будто он давно привык к таким передрягам.

Я кивнул ему и он пошёл наверх, шаги эхом отдавались в тихом доме.

Дома у папы было уютно, не совсем правда украшено к Рождеству, но маленькая ёлка присутствовала в углу гостиной – искусственная, с парой гирлянд и простыми шарами, от которых веяло нормальностью, которой так не хватало в моей жизни. Я прошёл на кухню и сел за стол, осматривая всё вокруг: чистые поверхности, стопку посуды в сушилке, календарь на стене с отметками о работе – ничего лишнего, но и ничего кричащего о бедности.

Услышал шаги, как отец начал спускаться по лестнице: – Ты наверное голодный, – зашёл он на кухню и посмотрел на меня, – Совсем худой…

Отец открыл холодильник: – Так…

Я всё это время смотрел на него внимательно: ему было около 34 лет, но выглядел он старше – морщины вокруг глаз от бессонных ночей, короткие тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, как будто развод с мамой и её выходки состарили его раньше времени. Он был среднего роста, крепкого телосложения – не атлет, но и не хиляк, в простой фланелевой рубашке в клетку, заправленной в джинсы, и потрёпанных кроссовках; не сильно богат, но и не беден – работал механиком в местном гараже, так что руки были в застарелых следах масла, а на полке стоял скромный набор инструментов, но в доме хватало еды, и мебель была добротной, без излишеств.

Накормив меня парой простых бутербродов с ветчиной и сыром – хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, а начинка сочной, – я поднялся наверх, где меня ждала чистая кровать с заправленным одеялом. Я стянул с себя одежду, оставшись в трусах, и просто рухнул на матрас, который обволакивал тело, и я быстро погрузился в сон, полный обрывков кошмаров.

На утро я проснулся от того, что рядом со мной спал пёс – он свернулся калачиком у моих ног, как будто чувствовал моё состояние и пытался защитить от невидимой тени.

– Доброе утро, – я потрогал его ошейник, где висел жетон с гравировкой, прочитал: – Рокки, – собака залаяла звонко, как будто подтверждала своё имя, и лизнула мне руку.

Я посмотрел в окно – оно было заледеневшее, узоры инея покрывали стекло, как паутина, а за ним до сих пор шёл снег, укутывая Монпелье в белую пелену.

Встал с кровати и потянулся, состояние было таким, будто я выспался, но мозг старался блокировать ночное происшествие, запихивая воспоминания в дальний угол – те рваные раны, обрывки мышц, свисающие с рёбер, и коробка с сердцем.

Зайдя в ванную, я посмотрел на себя в зеркало: мои русые волосы торчали в разные стороны, синяки под глазами кричали о том, что я почти не сплю, а взгляд казался пустым, как у того, кто видел слишком много. Я проверил, есть ли горячая вода – потому что у нас дома это было редкостью, – и когда из крана полился кипяток, парящий в воздухе, я не раздумывая залез в ванну.

Наслаждался каждой каплей этого тепла, которое смывало не только грязь, но и липкий страх.

После душа я спустился вниз, на кухне вовсю шумела посуда – скрежет сковородки, шипение масла. Я вернулся как будто в далёкое детство, когда папа делал мне завтраки, ведь моя мать не умела готовить вообще, предпочитая бутылку еде.

– Садись, – указал он лопаткой в руках на стол, – Чай, сок, кофе?

– Чай.

Мы сели завтракать: в моей тарелке была яичница с беконом – желток растекался золотистой лужей, а бекон хрустел, пропитанный солью, – по центру стояли панкейки, политые сиропом. Всё было очень вкусно, я уплетал так, будто не ел годами, хотя, возможно, оно так и было – дома еда всегда была пресной, как и жизнь.

– Звонили из полиции, нас уже ждут.

Я кивнул головой, и утром на меня напало осознание, что её уже нет – что это был не сон и не муляж, а настоящий труп, разодранный в клочья, с дырой в груди, откуда вырвали сердце, оставив следы когтей или чего-то похуже. По мне скатилась слеза, я быстро вытер её, чтобы не показывать, что мне её жаль – несмотря на все побои и крики, она была матерью.

Мы собрались быстро – отец надел куртку, я схватил свою, и мы сели в его Ford Taurus, мотор заурчал неровно, а печка дула тёплым воздухом, отгоняя мороз с улиц. Дорога в участок заняла минут десять: снег хрустел под колёсами, улицы были пустыми, как после апокалипсиса, а в голове у меня снова зазвенел колокольчик – ближе, настойчивее, как будто предупреждал о новой беде. Мы припарковались у старого здания полиции – серого, с потрескавшейся штукатуркой и мигающими лампами над входом, где воздух пропах кофе и сигаретами.

Внутри нас встретил детектив – средних лет мужчина с усталым лицом, в помятом костюме и с блокнотом в руках. Он провёл нас в маленькую комнату для допросов: голые стены, стол с лампой, стулья, от которых веяло казёнщиной. Мы сели, отец рядом со мной, а детектив напротив.

– Кевин, расскажи ещё раз, что произошло, – начал он, голос ровный, но пронизанный подозрением, – Ты пришёл домой после… где ты был?

– У друзей, – буркнул я, уставившись в стол, где виднелись царапины, как шрамы. – Джейк и Эли. Мы просто болтали.

– Болтали? – он поднял бровь, записывая. – А пиво? Мы нашли бутылки в твоём рюкзаке, когда осматривали дом.

Отец напрягся рядом, но я пожал плечами: – Ну да, немного. Но это не важно. Я пришёл, дверь открыта, в гостиной… она лежала. С разорванной грудью, кровь везде, и коробка…