Анастасия Чехова – Санта это ты? (страница 1)
Анастасия Чехова
Санта это ты?
Пролог
Снег падал за окном тяжелыми хлопьями, словно погребальный саван, укутывающий маленький городок в мертвую тишину. Это был канун Рождества 2000 года, в доме на окраине, где гирлянды мигали неровно, отбрасывая кроваво-красные блики на стены. 10-летняя Эмма сидела за кухонным столом, механически жуя сухое печенье. Её родители, мистер и миссис Харпер, натянуто улыбались, но в их глазах затаилась черная тень – та, что дети инстинктивно чувствуют, а взрослые пытаются игнорировать, зная, что она вот-вот прорвется наружу.
– Пора спать, милая, – прошептала мама, её пальцы, холодные как лед, скользнули по волосам Эммы. – Ночью придет Санта. Он принесет подарки только послушным… только тем, кто не смотрит в темноту.
– А если я не усну? – спросила Эмма, её глаза расширились от смеси восторга и первобытного ужаса.
Папа издал смех, но он вышел хриплым, как предсмертный хрип.
– Тогда он пройдет мимо. Санта видит всё. Ложись-ка, солнышко, пока не поздно.
Эмма кивнула, её шаги эхом отдавались в коридоре, словно дом уже оплакивал живых. Она забралась под одеяло, уставившись в потолок, где наклеенные звёзды мерцали тускло, как угасающие души. Сон навалился внезапно, тяжелый, как могильная плита, – как всегда в канун этого проклятого Рождества.
Но глубокой ночью её вырвали из забытья шорохи. Тихие, но упорные – словно когти скребут по дереву, словно кто-то с хриплым дыханием крадется по дому, вынюхивая секреты. Эмма села в постели, сердце колотилось в ушах, как барабан казни.
«Это Санта», – подумала она, но восторг смешался с липким страхом, от которого кожа покрылась мурашками. На цыпочках она спустилась по лестнице, каждая ступенька скрипела, как сломанная кость.
Гостиная тонула в зловещем полумраке, освещенная лишь пульсирующим светом ёлки, который отбрасывал длинные, извивающиеся тени. Печенье на тарелке исчезло – остались лишь крошки, пропитанные чем-то липким, похожим на слюну. Стакан молока был пуст, с осадком на дне, от которого веяло гнилью. А у ёлки стоял он. Высокий, в красном костюме, пропитанном чем-то темным, с белой оторочкой, покрытой инеем, как паутиной. Мешок за спиной шевелился, словно внутри что-то живое билось. Он упаковывал большой подарок в яркую бумагу с снежинками, но его движения были рваными, нечеловеческими – как у марионетки, дергаемой невидимыми нитями.
Эмма замерла, воздух в комнате сгустился, стал холодным и вязким.
– Санта? – прошептала она, голос дрожал.
Фигура повернулась медленно, с хрустом, словно кости ломались и мясо рвалось. Под капюшоном мелькнуло лицо – борода, слипшаяся от чего-то вязкого и алого, румяные щёки, покрытые трещинами, как старая маска, из которых сочилась сукровица. Но глаза… они были чёрными, как бездонные колодцы ада, где в глубине шевелились тени забытых грехов, и из них капала чёрная жижа, похожая на разложившуюся кровь. Он поднёс палец к губам: "Тссс". Жест казался мягким, но в нём пульсировала чистая угроза, от которой по спине Эммы пробежал мороз, а палец был окровавленным, с кусочками плоти под ногтем. Затем Санта отвернулся, продолжая упаковывать подарок, но теперь из мешка доносился тихий, мокрый шлепок – словно что-то капало.
Эмма развернулась и метнулась наверх, сердце молотило как сумасшедшее, эхом отдаваясь в пустоте дома. Она нырнула под одеяло, зажмурилась и повторяла про себя: «Это сон, это сон, это всего лишь сон». Но сон пришёл снова – тяжелый, пропитанный кошмарами.
Утро вломилось с пронзительным криком петуха из соседнего двора, но он звучал как предсмертный вопль. Эмма вскочила, полная лихорадочного возбуждения, смешанного с тошнотворным предчувствием.
– Мама! Папа! Я видела Санту! Настоящего! – кричала она, сбегая по лестнице.
Дом был тих. Мертвенно тих. Родители не ответили – только эхо её голоса металось по пустым комнатам, смешиваясь с капающими звуками. Эмма ворвалась в гостиную, прямо к ёлке, где воздух пропитался металлическим запахом меди и разложения, таким густым, что она едва не задохнулась. Под ней лежал тот самый подарок – большой, аккуратно завёрнутый, но бумага теперь казалась испачканной бурыми пятнами, пропитанными свежей кровью, которая ещё не запеклась и стекала по сторонам. Бирка гласила: «Для Эммы, от Санты», буквы корявые, как нацарапанные когтем в плоти, с каплями алого по краям.
Дрожащими руками она разорвала бумагу, пальцы липли к чему-то теплому и пульсирующему, как будто коробка ещё дышала. Коробка открылась с влажным чмоканьем, словно разрываемая рана. Внутри, на подстилке из искусственного снега, пропитанного алым и кусочками плоти, лежали две отрубленные головы – мамина и папина. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены в вечном ужасе, рты искривлены в безмолвном крике, из которого сочится слюна, смешанная с кровью и пеной. Кровь запеклась на рваных шеях, где виднелись обрывки сухожилий и мышц, торчащие как разорванные нити, а из ран всё ещё сочилась свежая струйка, стекая в коробку. На лбу у каждого была выжжена крошечная снежинка, пульсирующая, словно живая, с коркой обожжённой кожи вокруг, от которой шёл дымок. В воздухе повис запах смерти – густой, удушающий, с привкусом желчи и внутренностей.
Эмма закричала, её вопль разорвал тишину, но в доме никто не услышал – кроме, возможно, той твари, что уже ушла, оставив за собой след из крошек, смешанных с каплями крови, и теней, которые теперь шептали её имя.
Глава 1
– Кевин, давай вставай! – орала мать за дверью, её голос эхом отдавался в холодных стенах дома, словно крик из пустоты, полный той же истерии, что и её скрытые пороки – бутылки, спрятанные в шкафу, и вспышки ярости, которые могли перешагнуть черту. – Даю пять минут, если не встанешь, вылью на тебя воду! – Раздались уходящие шаги и скрипучее стонущее эхо лестницы, как будто дом сам жаловался на свою ветхость, предчувствуя надвигающийся холод.
Я потер руками свое лицо от безысходности, кожа казалась холодной и липкой, будто покрытой невидимым инеем.
– Как ты меня бесишь! – прорычал я шепотом, слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие.
Встав с кровати, я оделся в широкие джинсы и свободную черную кофту с капюшоном на замке, затем ушел в ванну, чтобы сделать всю утреннюю рутину. В зеркале отразилось мое бледное лицо с тенями под глазами – словно ночь оставила на мне свой отпечаток.
Я лениво спустился по лестнице, каждый шаг отзывался скрипом, напоминающим тихий стон. Сел за стол, где уже ждала каша – густая, комковатая масса, которую мама снова приготовила невкусно, с привкусом чего-то прогорклого.
– Давай ешь, и дуй уже в школу, – собиралась она на работу, женщина стояла у зеркала и красила губы помадой, её отражение казалось искаженным в тусклом свете. – Шапку надень, а то и так голова дурная у тебя, – она застегивала пальто и заматывала шею шарфом, движения резкие, как будто спешила сбежать от чего-то невидимого.
Мама вышла из дома и хлопнула дверью так сильно, что стекла задрожали, а эхо прокатилось по пустым комнатам.
– Истеричка, – промолвил я ей вслед, слова растворились в тишине, но мне показалось, что дом их услышал.
Потрогав густую кашу, я со злостью ее отодвинул, ложка звякнула, как далекий колокольчик. Встал и начал рыскать по полкам в поисках более нормальной еды, пальцы дрожали от холода, проникающего сквозь щели.
– О, хлопья, – нырнул рукой, загреб немного в кулак и положил в рот.
Они были уже твердые и не совсем вкусные, с привкусом плесени, словно пролежали в шкафу целую вечность.
– Это лучше, чем та блевотина от нее, – убеждал я себя, но в горле встал ком.
Я оделся потеплее, схватил портфель и направился в школу.
Наш город не очень большой – Монпелье, штат Вермонт, типичный американский городок, где зимой сугробы наваливает так, что улицы тонут в белом безмолвии. Здесь всегда тихо и безлюдно, особенно в эти предрождественские дни, когда снег глушит все звуки, а мне иногда казалось, что я вообще один в этом мире теней и холода.
До школы мне было идти пять минут, пока шел, в моей голове проскальзывали миллиарды мыслей – о матери, о школе, о том, как все это душит. Но тут меня отвлек звук колокольчиков – тихий, мелодичный, но с какой-то зловещей ноткой, словно далекий смех в пустоте. Я остановился, на улице даже машин не было, только снег кружил в воздухе, как призраки. Осмотрев все вокруг – пустые дома с заиндевевшими окнами, – я пошел дальше, но мурашки пробежали по спине.
Почти дойдя до школы, я снова услышал этот звук – ближе, настойчивее, как будто он звал меня.
– Что за черт? – выругался я, голос дрогнул в морозном воздухе.
«За такие слова мне бы мать уже отсыпала подзатыльников» – подумал я, и помчался бегом к зданию школы, сердце колотилось, а снег хрустел под ногами, словно чьи-то шаги следовали за мной.
Зайдя в класс, я почувствовал, как воздух сгустился – это был тот самый школьный запах старой древесины, смешанный с пылью от меловой доски и чем-то металлическим, словно кровь, пропитавшая полы за десятилетия. Комната тонула в полумраке: тусклые флуоресцентные лампы мигали над головой, отбрасывая длинные, дрожащие тени на потрёпанные парты, покрытые царапинами и выцветшими граффити; за окнами, запотевшими от морозного дыхания декабря, снег валил неумолимо, превращая Берлингтон в белую тюрьму, где звуки мира глохли, а внутри царила гнетущая тишина, прерываемая лишь шёпотом одноклассников и скрипом стульев, как будто кто-то невидимый бродил между рядами. Предрождественские украшения – мигающие гирлянды на стенах и бумажные снежинки, висящие с потолка, – казались насмешкой: их свет отражался в глазах детей бледными бликами, а в углу стояла потрёпанная ёлка с обвисшими игрушками, от которой веяло не праздником, а заброшенностью, словно она ждала чего-то тёмного в канун. На одной из парт сидел мой друг Джейк, а рядом на стуле – Эли. Мальчик был одет в потрёпанные чёрные джинсы с низкой посадкой, типичные для 2005 года, с рваными дырами на коленях, словно он только что вернулся с уличных драк; на нём была оверсайз-футболка с принтом какой-то панк-группы вроде Green Day, вся в потёртостях, и чёрные кеды Converse, измазанные грязью, с цепочкой, болтающейся на поясе – весь его вид кричал о бунте, о 16-летнем парне, который плюёт на правила и тайком курит за школой, с волосами, торчащими в беспорядке, как будто он специально их не расчёсывал. Эли, девочка с глазами, полными той же тени, что и у меня – её родители были из тех, кто скрывает бутылки под кроватью и кричит по ночам, – сидела, одетая больше как пацан: в широкие карго-штаны цвета хаки, заправленные в потрёпанные кроссовки Nike, с мужской рубашкой в клетку поверх простой белой майки, волосы коротко подстрижены и спрятаны под бейсболкой, повернутой козырьком назад, – она выглядела так, будто пыталась спрятаться от мира в этой мальчишеской броне, но в её взгляде сквозила та же пустота, что и в наших домах