Анастасия Боровик – Сними очки, ботаничка (страница 13)

— Надо обработать. Ну и стоило того?… — качает он головой, но смеется. — Да уж, а сама довольная, будто тебе не попугая, а бриллианты вручили.

— Лора! Лорочка! Птичка моя! — до нас доносится надрывный, плачущий детский голос.

К нам подбегает заплаканная девочка лет семи-восьми. Невысокая, хрупкая, в ярко-розовой курточке. Из-под капюшона выбиваются белые пушистые кудряшки, обрамляющие круглое личико с большими, полными слез синими глазами. Она вся дрожит от холода и переживаний.

— Вы попугая не видели? Такую голубенькую, маленькую? Она улетела! — всхлипывает она, и ее губки предательски трясутся.

— Эта? — Митя приседает на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и показывает ей птицу, аккуратно сидящую у него в сложенных ладонях.

— Да! Да! Лора! — девочка буквально вспыхивает от счастья, слезы мгновенно сменяются сияющей улыбкой.

— Мама! Мама! Лора тут! — орет она, оборачиваясь назад, и через несколько секунд к нам подбегает ее мама — взволнованная женщина с такой же шапкой белых кудрей.

Мы выслушиваем душераздирающую историю о том, как девочка решила, что птичке надо погулять на природе, и выпустила ее в окно. Нас благодарят чуть ли не со слезами, аккуратно сажают Лору в принесенную клетку и, еще раз поклонившись, уходят. А на улице уже совсем стемнело, и фонари зажгли желтые круги на асфальте.

— Пойдем, — Фомин решительно берет меня за руку и ведет куда-то целенаправленными шагами.

— Да уж… Тебе никто не говорил, что ты такая… Ну такая... интересная, — находит он наконец слово и снова смеется.

— Говорили всякие, — огрызаюсь я. И что они опять все считают, что я не такая? Ну да, признаю, не всегда веду себя, как другие люди, но спасать птичку — это нормально. Ну может, конечно, на свидании на первом таким не занимаются?

Фомин оглядывает меня с ног до головы — растрепанные волосы, окровавленные пальцы, грязное пальто — и качает головой. А я вот совсем не понимаю, он ужасается или восхищается моей спасительной операцией по поимки попугая? Мы останавливаемся перед маленьким красным кирпичным зданием с яркой неоновой вывеской «Аптека».

— Зачем нас туда? — настороженно выдыхаю я, упираясь пятками в асфальт.

При свете фонаря его лицо кажется еще более выразительным. Он берет мою исцарапанную руку и мягко, но демонстративно поворачивает ладонью вверх.

— Потому что, — он водит пальцем по свежим царапинам, от чего по спине бегут мурашки, — у кого-то тут полный набор травм. Царапины, — его палец перемещается к краснеющему укусу на указательном пальце, — и укус бешеной птицы.

— А можно я тут постою? Подожду тебя? — пытаюсь вывернуть руку, но он не отпускает, и в его прикосновении уже нет прежней легкости, только твердая уверенность.

Он наклоняется чуть ближе, и в его глазах вспыхивает озорной, дотошный огонек.

— Ты что, — он растягивает слова, изучая мое лицо, — боишься? Неужели отчаянная укротительница диких попугаев, готовая лезть в колючие кусты, пасует перед человеком в белом халате?

— Не то чтобы очень… Но вот боль не люблю. И запах лекарств.

— То есть планировала сбежать, пока я внутри? — он смотрит на меня с ухмылкой.

— Есть такое, — виновато вздыхаю я.

Он крепче сжимает мою руку и решительно тащит меня в аптеку.

В этот самый момент железная дверь с глухим лязгом распахивается изнутри, и на пороге, очерченный против света, возникает Витя Клюев. Он замирает, и его тень ложится на нас длинной полосой.

Такое ощущение, что это теперь моя неотвратимая карма: стоит мне быть рядом с одним, как из ниоткуда обязательно появится второй.

Его взгляд скользит по мне, задерживается на наших сплетенных пальцах, на моих исцарапанных руках, на помятом пальто и запыхавшемся лице. Клюев мгновенно напрягается, а в глазах вспыхивает холодная, колкая искра. Он встает на пороге, блокируя собой выход.

— Зачем вам в аптеку? — его голос звучит неестественно громко, слишком резко и отрывисто. В нем слышится не просто раздражение, а какое-то внезапное, необъяснимое право собственности, будто он застал нас на месте преступления, которого мы даже не совершали.

— Зачем вам в аптеку?

Митя невольно кривится от такого вопроса. Даже я не ожидаю такого накала.

— А я точно должен тебе это объяснять?

— Да, — говорит Клюев, и его темные волосы падают на лоб, когда он бросает на меня настороженный взгляд.

— С какой стати, Вить? — злится Митя.

Витя сжимает челюсть, молчит, затем резко открывает дверь и молча пропускает нас внутрь.

— Спасибо, — шепчу я, уже проходя мимо, и машу ему рукой на прощание.

Но Витенька, кажется, не собирается уходить. Он заходит следом, а меня обволакивает стерильный, сладковато-горький запах медикаментов, отчего слегка кружится голова. Мозг снова подает тревожные сигналы: почему мы стоим на месте, когда пора брать ноги в руки и бежать?

Фомин подходит к кассе и заказывает перекись водорода и зеленку.

— Не надо зеленку, еще же видно будет, — шепчу я ему, пытаясь остановить.

— Что ты с ней сделал? — своим низким, жестким голосом спрашивает Клюев у Фомина, и между ними происходит безмолвный спор взглядами.

— Спроси, что она сама с собой сделала? И с чего такой интерес? Я еще на дискотеке заметил, что вы как-то подозрительно знакомо общаетесь, — в сердцах бросает Митя.

— Тебе показалось, — пищу я, — и вообще, у меня все нормально, мне уже домой пора, — пытаюсь я вырваться из этой ловушки, пахнущей йодом и перекисью.

— Лови ее! — кричит Фомин, когда я уже проскальзываю к двери. Наконец-то мозг дал телу правильную команду — бежать! Но крепкие руки Клюева настигают меня легко, словно я не пыталась ускориться, а просто шла ему в объятия. Он прижимает меня спиной к своей груди, и я оказываюсь в стальном захвате.

— Да пусти ты меня, — я извиваюсь, пытаясь вырваться вправо-влево.

— Мира, успокойся. Ты что, упала, что ли? Почему такая помятая? — Он поворачивает меня к себе и внимательно рассматривает. Его голубые глаза выхватывают в свете ламп каждую царапину, пока не находят красную отметину от укуса попугая.

— Я Слава, — злобно говорю шепотом, ненавидя его за эту опеку и за то, что он все портит.

— Поймал ее, Витек? Молодец. Иди сюда, трусиха, — подходит к нам Фомин.

— Давайте хотя бы на улице, — умоляю я, чувствуя, как горит лицо.

Они оба смотрят на меня, глубоко вздыхая, и мы идём на улицу, направляясь к скамейке возле аптеки. Парни ведут меня под руки, и я понимаю — рвануть в неизвестность не выйдет. Оба крепкие, накачанные, хром бы их побрал!

— Ни хрена себе цапнул, — Витя, щурясь, рассматривает укус, освещая его экраном телефона. Темные пряди падают ему на лоб.

— А она, прикинь, внезапно бросилась в кусты, а я, как последний дурак, стоял и размахивал крыльями, — Фомин весело вспоминает, как я ловила попугая. Витя заливисто смеётся вместе с ним. Я сгораю от стыда.

— Митя, а почему ты рассказываешь ему? Ты же сказал — никому не говорить, — возражаю я, чувствуя себя неприятно.

— Так это же мой друг, ему можно, — улыбается он, подмигивая мне.

Я вот вообще-то была против того, чтобы о моем позоре рассказывали. Сейчас настроения вообще нет, вспоминаю, как после своего неудавшегося кувырка по гимнастике не хотела видеть Фомина. Вот сейчас наступает второй момент в жизни, когда снова хочется избегать встреч с ним. Честно говоря, когда мы не общались, было гораздо лучше.

— Кстати, он тот самый, который меня Димой зовет, — кивает Митя в сторону Клюева. А потом смотрит на нас двоих: — Или вы уже знакомы?

Я начинаю, как болванчик, мотать головой из стороны в сторону, белые кудряшки разлетаются.

— Нет, я не знаю этого человека. А кстати, почему зовешь Дима? — спрашиваю я, поворачиваясь к Вите, пытаясь спасти ситуацию и сменить тему.

— И мне расскажи, — подключается Митя, — а то я как-то никогда не интересовался.

Витя замолкает, потом вздыхает и почесывает затылок, словно решая, рассказывать или оставить тайной.

— Ну… Просто тогда одна девочка из нашего класса передала тебе через меня записку с признанием, — начинает Витя.

Я замираю и еле дышу, потому что боюсь. Чувствую, что сейчас будет что-то важное.

— И? — нетерпеливо подталкивает Фомин.

— Я ее тебе не передал, — Витя откашливается и закусывает щеку, смотря в сторону.

— Все равно не понимаю, — допытывается Митя.

— Ну, там было написано: «Митенька, я тебя люблю» и бла-бла-бла. У тебя такое, блин, прекрасное имя… — Клюев мямлит.

— И? — Фомин явно теряет нить.

— В общем, Дима, она мне нравилась, и я, психанув, пошёл и побил тебя. Сказал, что больше не буду называть тебя Митей. Ты доволен? — выпаливает Витя и отворачивается.