Анастасия Боровик – Сними очки, ботаничка (страница 12)

— Может, экстрасенс? — поправляет он, и в его глазах вспыхивают весёлые искорки.

— Ну да, я так и сказала…

Мы молча смотрим друг на друга. Напряжение становится очевидным. Я всё испортила, и не факт, что мы ещё когда-нибудь увидимся. Я даже не попыталась просто получить удовольствие от этого вечера. Я выдыхаю и решаю отпустить ситуацию.

— Митя, а тебе больше нравится, когда тебя зовут так или Дима?

— Без разницы. Хотя есть у меня один друг, он принципиально зовёт меня Димой. Я и не против.

— А зачем он так делает?

— Потому что мы в третьем классе подрались, он меня победил и сказал, что на правах победителя будет звать меня Димой.

— А тебе это было обидно?

Я в лёгком шоке. Витя Клюев дрался с Фоминым? Я об этом ничего не знала!

— Конечно, обидно, но победителей не судят. Я пришёл домой и весь оставшийся месяц тренировался: смотрел видео, как правильно делать захваты, качал пресс.

— И что потом?

— Победил.

— И что попросил в ответ?

— Какую-то модную игрушку у него забрал. Ну а он с тех пор так и зовёт — Дима. Правда, однажды спросил, не против ли я, может, перестать. Но я уже привык.

Я под впечатлением и продолжаю расспрашивать Митю о его детстве. Многие вещи открываются для меня заново.

— Я так ненавидел гимнастику, ты бы знала. Каждый день крутиться, делать растяжку, потом ещё перед всеми выступать, пока парни из твоего класса дерутся друг с другом на боксе или самбо. Хорошо, что когда подрос, мне дали возможность выбрать то, что мне нравится.

— Тебе нравится драться? — удивляюсь я.

— Очень. Я бы даже хотел стать профессиональным боксёром, но всё-таки из-за травмы по гимнастике и потому, что это «несерьёзная» профессия, по мнению моего отца, не получится. Поэтому хожу на тренировки для себя. — говорит парень с грустью в голосе.

— Почему тебе нравится бокс? — кажется, я что-то очень важное упустила. Митя Фомин оказался не тем, кем я его считала все эти годы.

— Кровь, жажда силы, утверждение победы. Адреналин.

— По тебе не скажешь… — вырывается у меня. — Ты выглядишь как будущий директор крупной фирмы, а не боец без правил...

Все эти годы мне казалось, что он — творческая, утончённая личность. Мягкий, стремящийся к идеальному порядку и полному контролю. А он... другой. Его аккуратная внешность, безупречные манеры — это всего лишь обложка. Под ней скрывается нечто дикое, сильное, первозданное. Его внешняя картинка так сильно не стыкуется с внутренним миром, что у меня кружится голова.

Мы останавливаемся. В его глазах вспыхивает озорной, вызывающий огонёк. Не говоря ни слова, он расстёгивает свою классическую куртку, берёт мою руку — и я чувствую, как дрожь пробегает по моим пальцам.

— Тогда позволь тебе кое-что показать, — его голос низкий, доверительный.

— Сожми кулачок. Давай, бей.

Я смотрю на него с ужасом. — Давай, Слава, — его голос тихий, но твёрдый.

И я бью. Слабый, девчачий удар. И понимаю, что под тонкой тканью футболки — просто стена. Как так? Понятно, что у него всегда была хорошая форма, он не был толстым или слишком крупным, скорее подтянутым и сухим. Но это… Это просто монолит.

Я инстинктивно начинаю водить ладонью по его прессу, чувствуя каждый напряжённый мускул, и кажется, даже вздыхаю от невольного восхищения.

— Как камень… непробиваемый.

Он гладит мою руку, я делаю слабую попытку её убрать, но он не отпускает и мягко, но уверенно подводит меня ближе. Вокруг всё замерло. Моя внутренняя система даёт сбой. Я поднимаю руку, чтобы поправить очки, и понимаю, что их нет — я же надела линзы. Как и нет меня настоящей, сейчас я — Слава.

Митя прижимает меня к себе ещё ближе, его вторая рука касается моего лица. Он убирает непослушный локон с моего лба, и его пальцы слегка касаются кожи. Успеваю рассмотреть то, что так долго наблюдала украдкой: его каштановые волосы, ямочки на щеках, которые проступают сейчас в полуулыбке, и аккуратную родинку у уголка рта. Его взгляд опускается на мои губы.

P. S. Что, не ожидали? Сама в шоке, но всё интересное впереди... Ну что, Фомин начал нравиться, или всё-таки ну его, сухое твёрдое тело, и возвращаемся к крупному сильному высокому Витьке? Ой, ржу))))))

Ноги становятся ватными, а дыхание перехватывает. Я полностью во власти этого момента. И вдруг сквозь оглушительную тишину и гул в собственных ушах я слышу отчаянное, громкое чириканье. Звук настолько неожиданный и реальный, что он, как ледяной душ, обрушивается на меня.

— Ты слышал? — поворачиваю голову, пытаясь определить источник звука.

— Что? — Митя пытается мягко вернуть мое внимание к себе, но я уже выскользываю из его объятий.

— Послушай! — настаиваю я.

Снова раздается тревожный, жалобный щебет. Оглядываюсь и замираю: на верхушке колючего декоративного куста, подрагивая от холода, сидит ярко-голубой волнистый попугайчик.

— Смотри, вон там. На кусте, — тычу пальцем. — Он замерзнет же, нам надо его спасти.

— Не надо, Слав. Он улетел за лучшей жизнью, — отмахивается Митя, но в его голосе нет уверенности.

— Ты серьезно? Он же домашний. Он тут погибнет, — смотрю на него со строгим укором.

— С крашеными петухами дела не имею, — заявляет он и смеется, пытаясь снять напряжение.

Я фыркаю, дуюсь и отхожу от него к кусту. Шутник нашелся.

— Миленький, лети ко мне, я тебя согрею, — заговорщическим шепотом уговариваю я птицу.

Попугай, встревоженный, порхает на другую, еще более колючую ветку. В целом он сидит невысоко, и его можно попытаться поймать. Но велик шанс, что он испугается и улетит окончательно.

— Митя, помоги, — умоляюще смотрю на него.

— Как? — сдается парень, тяжело вздыхая и закатывая глаза.

Складывает руки на груди и ждет моего ответа. В голову приходит очень нелепая идея, но почему бы не попробовать?

— Надо его отвлечь, — торопливо объясняю я. — Издавай такие же звуки, как он.

— То есть? — его брови взлетают почти к линии волос. — Ты сейчас серьезно?

— Ну, стань попугаем на пять минут. Ну пожалуйста-пожалуйста, мы не можем бросить птичку, — скуля, тяну его за рукав, изображая самую жалобную и несчастную гримасу, на какую способна. — Он же замерзнет! Он одинокий! Он… он ждет нашего героизма!

— Твою же… Слава! — Митя издает нечто похожее на стон отчаянья. — Хорошо, хорошо, только перестань делать эти щенячьи глаза.

Он с обреченностью подходит ко мне, понижая голос до шепота заговорщика.

— Это останется между нами. Никогда и никому. Договорились? И как, простите, должен выглядеть этот… птичий перфоманс?

Я лихорадочно показываю ему движения: головой вперед-назад, хлопаю руками, будто крыльями. Потом достаю телефон, быстро нахожу в интернете запись щебетания волнистых попугаев и включаю на полную громкость.

— Вот! Теперь делай вид, что ты с ним разговариваешь, подманивай, а я зайду сбоку и попробую его накрыть.

— Капец. Оно мне точно надо? — внимательно рассматривает меня Митя, будто видя впервые. — Ты будешь мне должна.

Почему я всем всегда должна? Хоть бы кто-то помог просто так, от чистого сердца. Отдаю ему обратно его же розу — пусть отвлекает птицу — и крадучись подбираюсь к кусту.

Пока Митя, краснея и косясь по сторонам, неуверенно хлопает «крыльями» и издает под звуки телефона какие-то хриплые звуки, я пытаюсь не засмеяться. Выглядит это дико и до невозможности мило. Подбираюсь к попугаю почти бесшумно, замираю и на счет три делаю отчаянный прыжок, раздвигая колючие ветки. Мне удается ухватить попугая, прижимаю его аккуратно к себе.

— У меня получилось! Я поймала! — кричу я из гущи колючих веток, вся исцарапанная, но торжествующая.

— Слава, ты сумасшедшая, — Митя помогает мне выбраться из куста, придерживая за локоть.

— Смотри, — тычу ему под нос попугая, который в этот момент больно вонзается клювом в мой палец. Я взвизгиваю и чуть не выпускаю его.

— Дай сюда, пока нам не пришлось лезть за ним в самую чащу, спасительница ты наша, — забирает у меня птицу Фомин, ловко придерживая ее так, чтобы не сделать больно. — Покажи руки.

Он смотрит на мои исцарапанные в кровь пальцы с новым укусом.