Анастасия Бондаренко – Под солнцем правды (страница 4)

– Проснулась? – мама останавливается в дверях и прислонятся к косяку. Ещё в шелковой синей пижаме и совсем без макияжа, но всё равно свежая, отдохнувшая. – Ты вчера пользовалась моей косметикой? – она смотрит на моё лицо и тут же замолкает. – Ради всего святого, Эмберли Роуз, что с твоим лицом?

Я стыдливо молчу. Я так и не придумала, что ей сказать, а она ждёт, ждёт долго. Нависает надо мной и придирчиво оглядывает лицо. Пугающе близко. Чересчур. Она хмурится и недовольно сопит, скрещивая руки на груди.

– Кто это сделал? Быстро говори.

– Вчера я упала с лестницы, – спокойно произношу я, поднимая на неё глаза. Я не могу спрятать свою неуверенность и надеюсь только на то, что она её не заметит.

– Не ври мне, юная леди, – её голос ледяной, словно ветер на озере Мичиган в ноябре. Я должна сохранять самообладание так, как умеет это она.

– Я заезжала домой переодеться и спешила к тебе. Я побежала по лестнице, поскользнулась и упала, – я смотрю маме прямо в глаза. Преданно и невинно, как всегда. На удивление ей этого хватает. Она мне верит. На правду времени у неё нет.

– Господи боже, и почему ты мне не сказала? – мама обхватывает мой подбородок пальцами и поднимает его на себя. Вторую ладонь опускает на здоровую щеку, отчего я содрогаюсь. Было больно. И снаружи, и внутри. – А если бы сотрясение или нос сломала? – она пальцами трогает покалеченную сторону, и я резко отстраняюсь, не в силах более терпеть неприятные ощущения. – И как ты собралась идти с этим на танцы?

– Я замажу, – я виновато опускаю глаза, не в силах больше испытывать на себе мамин внимательный взгляд.

– Разумеется, мой Дольче Габанна хорошо перекрывает, – мамины губы растягиваются в снисходительной усмешке. – Умывайся. Оставлю крем в комнате.

Она оставляет меня одну в ванной, и я тут же зарываюсь пальцами в волосы. Отделалась я легко. Мама не была любительницей долгих разборок, если я была виновата. А я была виновата всегда. Ей хватало всего лишь пары слов, пары колких фраз, о резкости которых она даже не задумывалась, и я была повержена. Я сижу пару минут в ванной не в силах пошевелиться. Что это? Меня ещё не отпустило? Я вновь включаю воду и несколько раз брызгаю на лицо. Когда я возвращаюсь в комнату, обнаруживаю тональный крем на комоде. Щедро и благородно, а я даже не услышала. Сквозь боль наношу тон, чтобы не раздражать маму своим неприличным видом, после чего завершаю макияж полностью. «Внешний вид, Эмбер, это твоя визитная карточка. С генетикой тебе повезло. Постарайся поддерживать свою красоту». Выхожу из спальни. Бесшумно, опасливо.

– Совсем другое дело, – мама довольно кивает, как только я появляюсь на кухне. Удовлетворение и вкус победы. Ей вновь приятно на меня смотреть.

Я опускаюсь за стол. Она ставит передо мной тарелку с ароматным омлетом и садится напротив, начиная нервно вскрывать утреннюю почту. Завтрак перед пробежкой был очевидно не лучшей идеей, поэтому я лишь вожу яйцо по тарелке, увлеченно наблюдая за мамиными действиями. Содержание почты разнилось. Счета, реклама, деловые письма. Её рука резко останавливается на одном конверте. Мама аккуратно открывает его и достаёт оттуда сложенное втрое письмо. Её лицо резко меняется – из спокойного непоколебимого становится мрачным и тревожным. Я редко видела её такой – мама никогда не показывала свои эмоции. Я никогда не видела её плачущей или подавленной, казалось, хладнокровие было её врожденным состоянием.

– Что такое? – с любопытством интересуюсь я, но она холодно молчит.

Я приподнимаюсь и смотрю на конверт, но мама резко его убирает. Я могу увидеть только город отправителя. Чарльстон. Что же так заставило её волноваться и откуда у неё от меня тайны?

– Это от родственников? – с энтузиазмом спрашиваю я. Я не знаю, что натолкнуло меня на подобные мысли, но мне хотелось, чтобы это было правдой. Только эта страница моей жизни была для меня закрыта, только это она так тщательно от меня прятала.

Мама безучастно качает головой. Играет. Притворяется. Её это задело.

– Это неважно, абсолютно неважно, – сдавленно отвечает она.

– Почему ты мне никогда о них не рассказывала? – я не знаю, хожу ли я по тонкому льду или по острию ножа. Она точно не захочет говорить, и я не знаю, взорвется ли она сейчас или холодно оборвет все мои попытки что-то узнать.

– Эмберли, мы уже много раз об этом говорили, хватит, – устало просит она и убирает письмо в конверт, после чего засовывает его в один из кухонных ящиков. Я не удивлена. Она делает вид, что ничего не произошло. Такое поведение всегда имеет место.

Я закусываю губу и опускаю глаза в тарелку. Аппетита совсем нет, но, если я не поем, мама вновь разозлится.

– Поедешь в магазин? – она как ни в чем не бывало смотрит на меня и склоняет голову на бок. Ни следа растерянности и замешательства. Идеальна и спокойна, как всегда. Само совершенство.

Я безучастно пожимаю плечами, ожидая пока мама сама не расскажет мне о своих планах.

– Я пойду наберу ванну в гостевой. У меня не работает слив, завтра приедет сантехник и всё починит.

– Хорошо, – я безразлично качаю головой. Такие подробности не вызывают у меня интереса. Есть что-то поважнее ванной.

Мама уходит, продуманно прихватив с собой таинственное письмо. Все мысли о желанной пробежке вмиг улетучились, как и мысли о её замужестве. Я закусываю губу. Разумеется, она что-то скрывает. Я выкидываю омлет в мусорку, забрасываю сверху салфетками и спешу наверх. В конце коридора захлопывается дверь гостевой спальни, и я с облегчением выдыхаю. Это минут на сорок. Я успею. Лишь бы она не забрала его с собой.

Я захожу в её спальню аккуратно, боясь пошатнуть хрупкое равновесие царящей здесь атмосферы спокойствия. Она заметит сразу. Я спешно открываю все ящики её комода – пусто. Под кроватью тоже. В ящике туалетного столика ни намека на письмо. В ванную я не заглядываю – мама бы не стала прятать его туда. Я направляюсь в гардеробную. Десятки идеально отглаженных офисных платьев и блузок, столько же туфель на каблуках. Да, настоящий рай, пропитанный приторной Императрицей. Слишком сладкий и живой запах для неё. Непривычно. Я оглядываюсь. Коробка была только одна, на стеллаже с сумками. Я поднимаюсь на носочки и снимаю её с полки. Стопка писем, фотографии незнакомых мне людей – старые, слегка выгоревшие. Сегодняшнее письмо лежит наверху, я достаю его из конверта и опускаюсь на пуфик, чтобы прочитать.

"Привет, Кэрол. Как ты? Я не знаю, зачем спрашиваю, ведь время от времени я включаю интернет и смотрю, как ты поживаешь. Ты молодец. Надеюсь, всё и правда хорошо. Расскажи мне, как там Эмберли? Я видела вашу фотографию в новостях – просто красавица, настоящая Кларк. У нас всё хорошо, собираем урожай. Год хороший, поэтому мы продаем каждый день. Не хочешь приехать? У нас куча персиков, достаточно для того, чтобы закормить тебя пирогами. Я скучаю, Кэрол.

С любовью,

Джуд Кларк."

Всё внутри сжимается. Меня мутит. Она мне врала. Всю мою жизнь она говорила, что её семья, наша семья, не хочет нас видеть, но на самом деле они желали общения с ней. Со мной. Я смотрю на фото. Все старые, из её детства. Огромный дом на ферме. Мама – совсем ещё девчонка в светлом цветастом платье. Счастливая. Я пролистываю другие письма. Все похожего содержания – поздравления с праздниками, семейные истории, дежурные вопросы по поводу того, как мы поживаем. Все от Джуд Кларк. Это он или она? Мать или отец? Сестра или брат?

Я запихиваю всё обратно и выхожу из спальни. Ноги подкашиваются, в пальцах ощущается нервное покалывание. Меня немного потрясывает. Я знала, что здесь что-то не так, что она что-то скрывала, но очень не хотела в это верить. Она – образец идеального поведения, образец морали и нравственности. Врала. Я хотела с ними познакомиться, очень, но она этого не хотела. И почему? В их письмах веяло лишь теплотой и самыми трепетными нежными чувствами, мне не составило огромного труда им поверить. Но что-то неясное всё же шевелилось в груди. Я не могла не верить маме. Да, она врала, но она единственный член моей семьи, которого я когдалибо знала. Возможно, были причины. Но всё равно было больно.

Я иду в свою гардеробную и начинаю перебирать платья, чтобы отвлечься. Я не поеду в магазин, не хочу. Я нахожу его – красное атласное платье с завязками на спине, которое отдала мне Агнес. Улыбаюсь и примеряю его на себя. Оно выглядит волшебно. Моя более спортивная фигура выглядит так же выигрышно, как и тонкие изгибы тела Агнес, а яркорыжий цвет волос эффектно контрастирует с гладкой тканью. Я красуюсь перед зеркалом – несмотря на то, что такое мне совсем не свойственно, и не замечаю, как дверь в мою спальню распахивается. Я вижу отражение мамы в зеркале – потемневшие от воды медные волосы аккуратно лежали по обе стороны от лица, белоснежный махровый халат туго затянут на поясе.

– Что это на тебе надето? – она сердито хмурится и скрещивает руки перед собой.

Слишком открыто и вызывающе. Разумеется.

– Платье, которое мне нравится, – я пожимаю плечами. Такая смелость не была мне свойственна. Она – беспрекословный авторитет, единственное верное мнение. Но не сейчас. Возможно, мне стоило всё же показать свой голос.

– Иди переоденься, – её тон стальной, не терпящий возражений. Ждёт, угрожающе скрестив руки на груди.