Анастасия Благодарова – Больная (страница 16)
— Отпусти меня. Меня дома ждут.
— Не ждут, — нахмурился. — Так что мы, люди, которые лечат тебя, по-твоему, скрываем? Ну-ка?.. Отвечай.
Волна ярости подхватила Веру. Согнула в спине. Оторвала голову от подушки, с ней и плечи.
— Скрываете! Всё, кроме этого дурня Аяза! Он заколебал путаться под ногами! Без него… без него всё спокойно бы прошло. По вашей бандитской схеме. — Стиснула челюсти, пресекая верещание. — За это ему благодарна — намекнул. Хоть рожу тебе расцарапаю, только ноги буду чувствовать… Это вы, вы в отчаянии! Операция за пару дней до выписки. Какая операция?! Ведь ты обещал! Обещал, что без этого. Ну так выбрасывай диплом! И рисунки мои убогие выбрасывай!
Крики Веры били по ушам, отвешивали пощёчины. Филин вынужден выслушивать и терпеть. Там, в новой четырёхкомнатной квартире, в холодильнике его ждёт не дождётся холодное светлое. Настоящее немецкое, какое, думал, не позволит себе никогда. И правда, судя по всему, не дождётся. Девочка нормальная, а случай обещает тяжёлый.
Воображению, за годы перенявшему от маленьких пациентов тактику побега в страну фантазий, понравилась идея. Образ запотевшей бутылки никак не хотел покидать клетку ума. Вцепился клешнями, не пуская в реальный мир, где, между прочим, больная как-то подозрительно притихла. Карие глазки открылись шире, ослабшие мышцы окаменели. На манер дикого зверька, Вера мигом обратилась в чувства. Притаилась, прислушалась к себе костями, нервами. Несколько секунд её лицо хранило выражение глубокой задумчивости. Но вот ресницы задрожали, тело подалось чуть вперёд, а голова склонилась. Натяжение в животе оборвалось. Отрывисто заурчало. Вера вздрогнула, когда невидимые булавочки яростно закололи под диафрагмой.
— Вер?
Доктор старательно маскировал за утомлённостью гаденькое удовольствие от её нелепого испуга, причиной которого стал не он. Вера видит всё вокруг и не видит ничего. Жмурится, медленно моргает. Откидывается на подушку. Пятнышки на коже у тех, у кого она однородна по цвету, в большинстве своём выступают симптомом нездоровья. В обратную сторону иногда работает с конопатыми. Краснота лица — точки ярче, серость лица — точки бледнее.
Вера принципиально не косилась на отравителя, а вот он следил пристально. Будь у неё пистолет — спустила бы курок без всякой жалости. Беспомощная, сжала края одеяла, в момент из уютного ставшего тяжёлым и колючим. Хотелось выть от досады, но порадовать тем Филина она себе позволить не могла.
— Что, плохо тебе? — завуалированно позлорадствовал доктор.
Кровь отхлынула от мозга, потекла в брюхо. Жертва своего «демона», как по сценарию, стремительно утрачивала контроль над собой, и Филипп Филиппович всё же получил порцию нецензурщины в свой адрес. Глаза выдавали его внутреннюю борьбу с улыбчивостью. Неоправданно резко взъерепенилась её болезнь, пугающе жадно в эту самую секунду пожирала сантиметр за сантиметром. Обыкновенно первым спазмом мерещилась, вторым предупреждала, а дальше — подминала под себя катком. Великодушно давала отсрочку в минут десять-пятнадцать на принятие решения. На таблетку, на спасение бегством. А сейчас взбесилась. Дёрнула за все ниточки сразу, четвертуя свою «куклу».
Посыпает сухим льдом и обдаёт влажным паром. Вера, не соображая до конца, что с ней происходит, прикрыла лицо ладонями. Тут же отняла.
— Мне надо выйти.
Ноль реакции.
— Ноги… Отведи меня. Мне нужно… Быстро! Дай руку! — и протянула свою.
— Нет.
Прежде Веру не уничтожали одним только словом. Психолог смог. Отказ отсрочил боль на секунды, чтобы та схватила с новой силой. Карие глаза потемнели, наливаясь чёрным ядом. На потеху Филину больная рыкнула, да тут же приструнила его скромное веселье, рванув трубку капельницы. Никто не тянет морковку за верхние листочки, и Вера в полной мере испытала те ощущения, коих всю жизнь боялась. Кровоточащая рука прижалась к груди, тело перевалилось и мешком упало на пол. Матово блестнуло оставленное под кроватью эмалированное судно.
«При нём? Да не в жизнь».
Вера до последнего надеялась, что врач оттает. Сжалится. Пустое. Фыркнул:
— Посмешище.
«Всё равно. Всё равно. Всё равно».
Болезнь запрягла, шпоры всаживает под рёбра. «Лошадка» ползла по-пластунски к двери. Ноги бесполезным грузом тянули назад, а ладони, мокрые от крови цвета вишнёвой гнили, гладко скользили по линолеуму. Выход из палаты казался недосягаемым далёком. Без того приходилось через считанные секунды тормозить, сжиматься и царапать пол. Подстёгивала только паника.
«Сдохну. Сдохну», — шептали холодные губы.
Если бы. Вот же она, жизнь — живи, чувствуй. Неси ответственность за своё тело. Вера из кожи вон лезла, чтобы не стать названным «посмешищем». В который раз понадобилась помощь постороннего лица, такая простая. Тот, кто однажды клялся её оказывать всякому нуждающемуся, вещал из своего угла:
— Как ты сказала? Бунтарка?.. Ты настоящая трусиха, Вер.
— Ай! — В животе точно заворошило раскалённым железным прутом, — Да за что?!
— А действительно, за что? Зачем тебе твоя болезнь, Вера?
Слова доктора резали по ушам, ввинчивались прямо в подсознание. И голос его исказился. Голос из преисподней. Вспыхнул, чтобы сжечь заживо. Но отвечать ему больная не могла уже физически. Свернулась в клубочек, часто мелко задышала.
— Ты боишься. Всё твои страхи. Прислужница грёбанного позора. Так вот же ты — ничтожество! Тебе мало?
Вера прикусила язык и упорно поползла дальше.
— «Понимаете, доктор?» — Принялся пародировать женщину Филин, не делая чести автору реплики. — «Понимаете, у неё это с детства. Но ведь раньше и на волейбол ходила, и плавала! Бросила. Закрылась, озлобилась. Избегает быть на людях. Гулять далеко боится! Моя девочка мучается, доктор. Я не знаю, как ей помочь».
Она не видела, как Филипп Филиппович карикатурно развёл руками, зато слышала, как расхохотался. И маленькая радость от того, что мама назвала Веру так ласково, расплющилась под ботинком психолога. Он топнул больной ногой, поднимаясь с табурета.
— Где твоя совесть? Манипулируешь родителями, изводишься. Без яда травишься, лишь бы попить их любви, — соблюл многозначительную паузу. — Пора повзрослеть, Вера. Пора успокоиться. Мать не приласкает тебя. Слушай меня. Слушай, что я говорю.
Слова сыпались камнепадом, прибивали к земле.
— Что ты… Что ты сделал? — прошептала Вера.
— С ней? Ничего. Поговорил.
Желудок самопроизвольно сжался. Обронив булькающий глык, Вера принялась судорожно утирать кислую воду с губ. Та всё текла и текла, как и кровь из ранки. Прозрачные склизкие нити обвивали пальцы.
«Не донесла» — с какой-то мирной обречённостью приняла случившееся Вера. Как бывает, когда всю жизнь ждёшь воплощения потаённого страха. В минуте всё естество настроено на проживание момента. Все ресурсы пущены на дело, потому происходит как-то естественно, пусть и ужасно. Более того, единственный свидетель не делал вид — ему действительно было всё равно. Он работает с больными детьми, подобные глупости его не трогают.
— Я и с тобой ничего не делал. Да уймись ты, наконец!
Не подошёл, чтобы отшвырнуть дрожащую руку, тянущуюся вверх, к ручке двери. Подушечки пальцев пачкали горячей кровью прохладную сталь. После двух жалких попыток Вера сорвалась, со всего маху ударилась лицом об пол. Ей просто не хватило сил, но вывод сделала правильный:
«Запер».
Она опоздала уже давно. Тело, не справляясь с лихорадкой, самоочищалось. Слёзы текли, сознание сосредоточилось на животном, отсекая всё человеческое. Но то малое животное — страх опасности, бескорыстно оставило. Воспоминание, что сейчас в этой комнате Вера не то, чтобы не одна, так ещё и с Филиным, не дала поднять тяжёлую голову. Перспектива захлебнуться в луже желудочного сока куда заманчивее.
Филипп Филиппович, взявшийся буквально из ниоткуда, грубо рванул за шкирку. Больная успела только ахнуть, как приземлилась рядом, на спину. Взгляд обещал, что он её сейчас или пнёт, или наступит на горло. Но истинное презрение его сменилось сочувствием, как обнаружил косметическую травму. Предупреждал же — не нужно пытаться открыть дверь. Соскользнула, упала — кусочек резца откололся.
Умный и красивый, Филин поставил ногу Вере на живот. Слегка надавил. Опухшее лицо её продемонстрировало весь свой мимический потенциал. Несчастная попискивала, безмолвно моля, угрожающе кряхтела. Хлюпала, сипела, царапалась, но выбраться из ловушки не могла.
— Больно?
—
Врач досчитал про себя до десяти, пока она хоть немного утихомирится. Прикусил губу, легонечко нажал каблуком. Этого хватило, чтобы у той искры из глаз посыпались.
— Гляди-ка, наконец-то на месте. — Он игриво улыбнулся. — Не брыкайся, хуже будет.
Ровный тон, весёлая самоуверенность. Вера, мокрая и красная, смотрела снизу вверх.
— Всё. Ты всё потеряла. Всё проиграла. Мне по барабану, что с тобой.
Дёрнулась. Пригвоздил болью. Терпеливо повторил:
— Лежи, я сказал! В кого себя превратила? Тебе не место среди людей, и ты будешь здесь, сколько я захочу.
Подкрепляя слово делом, Филин уставился в окно. Там сосны качали солнце в хвойной люльке. А чуть дальше, в городе, в холодильнике, остывало пиво. Если побежать к нему с порога, выпить, не раздеваясь, оно покажется ещё вкуснее. Второе в ящике под столом осталось, неохлаждённое. А ведь захочет, точно захочет! Не предусмотрел. Но кто предупредил бы?