Анастасия Благодарова – Больная (страница 15)

Голова Веры по-прежнему не могла поворачиваться налево. Тумбочка у кровати оставалась в слепой зоне. До сих пор о её существовании можно было только догадываться. Как и о гранёном стакане, до краёв наполненном живительной свежей водой. Филин имел неосторожность потерять пару драгоценных капель, окрасивших наволочку сероватыми кляксами.

Врач полил воду. Ручейки защекотали щёки и шею. Мучительно приятно, как если бы водили пуховыми пёрышками. Вера жизнь отдала бы за глоток, а сама сейчас отчаянно мотала головой, плотно сжимала губы. Эффективна шоковая терапия — даже шея заработала. Жажда безжалостна, так что Филин подсобил унижением своего жеста — как бы предлагал побороться. Выдержки хватило на секунду… вторую…

Пытка водой закончилась скоро — на половине стакана. Доктор избавил от мук выбора. Точно игрушке-щелкунчику открыл Вере рот, влил остатки. Отпустил, убедившись, что проглотила. Смахнул с кисти мокрый плевок, отвернулся. Вроде потянул табурет поближе к постели, но в последний момент передумал — остался в углу. К девчонке скоро вернутся силы — ещё чего доброго выкинет.

Герои те же, сцена вторая. В журналах популярна игра с двумя картинками: «Найди десять отличий», но тут с разницей в минуту не насчиталось бы и трёх. Филин катал стакан в ладонях, ждал проклятий. Ждал большего. Вера, злая и тёмная, молчала. Подбородок переливался влагой, как глазурованный фарфор. Бисер воды мерцал на бровях и ресницах. Не плачет. Сама виновата.

Для двух злюк мала палата. Вот Филипп Филиппович и смягчился. Баритон с ним; заструился бархатом:

— Я ведь просил тебя. Просил прийти. Мне тяжело подниматься по ступеням.

Вера слабо осклабилась. Филину по душе пришлась эта занимательная живость.

— Но ты вовремя. Сейчас… Смотри, новый день. Солнышко. Как раз сон-час. Никто не помешает. Можем поболтать. Ты как, Вер? Нормально себя чувствуешь? Говорить можешь?

Хрупкое долговязое тело сдерживало фейерверк эмоций. Салюты рикошетили головокружением и тошнотой.

— Какого..? Не, — отомстила нечаянной интрижкой Вера. Проба голоса прошла успешно — можно подумать наперёд. — Как… ты?

— Я?

— Ты! Колени?

Филин потерял оборванную уже в самом начале линию повествования, отчего почувствовал себя глупо. Как в колючем свитере дедушки — под колючим взглядом девочки. Та ещё и издевается:

— Прямо эпидемия. У всех беда с коленками. И тебя тут кромсали?.. А башку?

Врач, измотанный прожитым днём, по мановению волшебной палочки сделался участливым и понимающим. Профессионалом, что внимает каждому слову и, стало быть, согласным пережевать любой бред. Профессор, который когда-то выгнал Филиппа из медицинского, застав бывшего студента сейчас за работой по специальности, может, уважением бы не проникся, так хоть бы не пожелал быть сбитым грузовиком.

Вера напомнила:

— Не ответил, — и прежде, чем доктор задумал приличия ради заикнуться о больном бедре, уточнила. — Не ответил тогда — что тебе надо от меня? Чего пристал?

— Я ответил. Ты просто не вникала. Спешила куда-то.

Адреналин справлялся — стало даже весело.

— А то не знаешь, куда!

— Не знаю, Вер. Никому не сказала. Вещи побросала.

Подлый вор вынул из стопки макулатуры на подоконнике тетрадь с аляповатой обложкой. Вера зарумянилась от стыда и гнева, различив, какие страницы скучающе изучает Филин. Кто-кто, а он точно не заслужил смотреть её альбом. Ещё и с кислой мордой.

— Знаешь, рисование — это не твоё.

— Знаешь, психология — это не твоё.

Он по-доброму посмеялся. Юная художница здесь доброты, закономерно, не узнала. Совершенно неясно, что происходит. Напоминает триллер с элементами глупой комедии. Но всё, и доноры, и дядя Миша, и прочая чертовщина больницы для Веры в одночасье перестали существовать. Их вытеснила обида, коей питается душа оскорблённого творца.

В утешение — тёплый взор, воспетый солнечным сиянием. Филин мог бы быть ей другом. Успешным актёром! Вторым отцом, например, кто ответит, за что её бросил первый.

— Не пробовала себя ещё где? Художество тесно для тебя. Для твоей неуёмной энергии.

— И ты туда же?! Колдуны из телевизора про энергию талдычат. Мама в этой теме вообще…

— Да, я заметил.

Упоминание о маме немного отрезвило. Заочно вернуло собеседнику статус врага. Гипнотизёр-то, реальный, настоящий, будет похлеще шарлатана с экрана.

«Чего время тянет? Ждёт, когда пойло подействует? Уже, по ходу, чтоб его!»

А он думал. Тщательно выбирал реплики, что хирург — глубину надреза, или только рисовался. Искусно, завидно мастерски. Вероятно, он прав. Его такого нарисовать, появись желание, Вере не удастся. У неё никогда не получались хитрые лисы. Впрочем, как и другие животные не получались. Школьная подружка накидывала, мол, и портреты так себе. Но там на сдачу разыгрывался козырь — контрудар по комплексам внешности, и язвительная подружка тушевалась. А тут… Непонятно даже, что за игра затеялась. То ли в «дурака», то ли в «пьяницу». В правила не посвятили.

— Тебе подошёл бы спорт. Волейбол, баскетбол — с твоими-то данными. Плавание. Или сценическое искусство. Хоть в ораторы, хоть в актёры. Можешь не верить — я вижу потенциал. Пусть сейчас играешь из рук вон плохо.

— В отличие от вас?

Вера не хотела, чтоб звучало комплиментом. Но больше слов не нашлось. «Хоть в ораторы». Несомненно, богат запас. Несомненно, будущий Цицерон.

— От кого — «вас»? Меня? Вер, я ведь ни разу тебя не обманул. И по секрету, — Филин принял заговорщицкий вид. — Если психолог лжёт пациенту — ему пора выкидывать диплом.

— А родителям детей если лжёт? Тоже, как-никак, твои пациенты. Хомячки.

Он сложил ладони лодочкой. Замер. Не стерпел — подавил смешок, приложив большие пальцы к губам.

— Хомячки?

— Я не стану разжёвывать. Я всё сама слышала. Всё знаю. И ты знаешь, что я знаю. Так что шиш тебе. Я не моя мама. Я тебя ненавижу.

По мере озвучивания этой фразы Филипп Филиппович заметно мрачнел. Выпрямился. Вера не так давно видела, как хохрятся павлины в зоопарке. Сегодня обошлось без веера изумрудных перьев.

— Боже правый, — восхитился Филин. — Да ты ревнуешь! Ревнуешь!

С одноклассником, который, судя по внешнему виду, не знал о существовании шампуня, мальчишки и девчонки также Веру «женили». Тыкали пальцами, заводили «тили-тесто». Драка с самой настырной шутницей только ожесточили насмешки остальных. Но это дело лет минувших. Класса второго? Третьего? Ан-нет — на жизненном пути снова встал очередной шибко остроумный, глупую издёвку шилом в сердце всадивший. Мама же уверяла — взрослые не такие! Но этот хотя бы не уточняет, кого и к кому ревнует Вера.

«Как он смотрит».

Мороз по коже. То ли от действия противоядия, то ли от полушёпота:

— Верочка. Что с тобой? Что с тобой происходит? — Пауза после каждого вопроса с надеждой на обратную связь. — Ты девочка адекватная. С тобой могу прямо. И я… обескуражен. Ей Богу.

— Уходи.

— Сбежала, а теперь подписываешься на поражение! Грандиозно! Что ж, если так тебе нравится, будь последовательна. Отдай мне всё. Помоги мне. Расскажи.

Под конец почти умолял. Сам почти подписался на поражение. Плюшево. Корично-яблочно. Трескуче-пламенно, уютно и так… небезразлично. По-настоящему, чутко, какие бы не были истинные мотивы. Да и, в конце концов, кто ещё в этой жизни так на неё смотрел? С придыханием ждал её слов?.. Смешно вспомнить — учительницы. Математичка с химичкой. Когда Вера мнётся у доски, они похоже пожирают взглядом. Верно на последнем шаге от того, чтобы голыми руками вырвать из неё ответ. Но в этом случае кроется загвоздка — заранее знают, что должно озвучить. Заведённые, ждут лишь подтверждения, завершения запланированной сценки. Аналогично, как во множестве прочих, независимых диалогов. Собеседник тебе — зеркало твоих мыслей или бочка с эмоциями, в каких нуждаешься. В противном случае он неудобен. Нежелателен.

Эта псевдо-мудрость за годы жизни закрепилась за мировоззрением Веры очередной аксиомой. Отказавшись от роли зеркала и бочки в детстве, она потеряла счёт ссорам и недовольствам в свой адрес. Беда — учительницы не просто возмущались. У них полномочия особые. Мнение имеют право выразить количественно — «парой» или «тройкой» в дневнике.

«А какая власть у Филина? Двойку не поставит. Но, сердцем чую, лучше бы она».

От лекарств или от школьных воспоминаний замутило. По пищеводу поднялись едкие соки. Вера сглотнула в последний момент. Тазика не видать, а просить о нём — дело последнее. Зато мимолётный приступ тошноты, как это бывает, прочистил голову. Расставил всё по местам. В конце концов, что терять в текущих обстоятельствах? Подвальный псих «закинул удочку». Может, названный психолог будет потолковее? Если проявить участливость. Если лучшая защита — нападение, а правда — лучшая политика. Как папа учил.

Но только замыслила хлестнуть словцом, наперво самой сделалось неприятно и больно. Непростую роль подобрал Вере Филин. Ошибся — не быть ей актрисой.

— Я не сумасшедшая. Ты говорил.

— Говорил.

— Зачем тогда меня направили к тебе?

— Тоже говорил. — Спокойный. Как с равной.

— Потому что бунтарка? Мы всерьёз будем это обсуждать?

Попытка сдержать нервный смех обернулась кашлем. Забухала, грузно и хрипло, до розового лица. Филипп Филиппович вроде порывался встать, но она избавила — справилась. На минуту склизкая пелена перекрыла ей обзор. Потому не увидела, как маслянисто заблестели глаза доктора. За своими свистящими вздохами не различила его неосторожный — кроткий и печальный. И просьба её, внезапная и жалобная, едва не подорвала самообладание врача: