Анастасия Благодарова – Больная (страница 14)

Слепая от слёз, Вера спотыкалась, но шла. Пинала воздух. Сдерживаемые вопли рвали глотку. На такой концерт точно зрители найдутся. Не хватало так глупо выдать себя. Какой позор на сдачу госпоже Фортуне! Урчание желудка, обыкновенно омрачающее момент, сейчас, в минуту слабости, выручило. Вразумило.

— Чего тебе? Чего? — обратилась к нему мама-Вера. Махнула. — Тут никого! Не перед кем. Хоть подохни — мне плевать.

Живот как почувствовал — хозяйка развязала себе руки. Верит в то, о чём толкует. Неинтересно. Вот и смолк.

Верное ласковое солнышко предпочло компании ребёнка лес. Подлая изменщица необратимо поползла в холодные объятия колючих крон. Ни просьбы, ни угрозы не отсрочат ночь под открытым небом. Ночь с докучливой мошкарой, мокрой гнилостно-минеральной землёй. Зудящий, изводящий на «нет» кошмар воображения и физических неудобств.

Пусть до темноты было ещё, как до Березняков. Пусть у всякого, окажись он в «золотой час» в столь живописном месте, дрогнет сердце, очарованное волшебством момента. Вера же, не понаслышке знающая о тяготах походов, сейчас ощущала себя запертой в узком лабиринте. Зябкий сосновый пар душил. Мягкий свет чертился синими тенями, рябил. Бунтарский дух свободы задавился нарастающей тревогой. Победа!.. а не отвлечься. Не настроиться.

Своеобразной эмоциональной разрядкой выступал шорох шин по асфальту. Рефлексы жалили, немедленно уводили с пути. Дорога проложена на насыпном возвышении. Чаща брала своё, отхватив спуски под кусты. Заблаговременно услыхав автомобиль, Вера рыбкой ныряла в заросли. Притаивалась, как солдат в окопе. Всё бы отдала, чтобы подвезли. Но кто эти люди со стороны больницы? Кто и те, кто туда едет? Не за ней ли?

Острая боль в животе согнула пополам. Вера не поняла, как рухнула на колени. Со всем её послужным симптоматичным списком, такого прежде не испытывала. Разве что во сне, где резали на-живую. А сейчас в реальности как секирой рубанули. Слишком резко, адски больно. Вера не испугалась, но смутилась. Не верилось, что стресс тому виной. Что действительно не ранили.

Обламывая гибкие ветки кустового клёна, с горем пополам поднялась. Чуть ли не на четвереньках взошла на дорогу.

— Дойду.

Упрямая отметила — лишь сейчас вернулась ясность взгляда. Собственный голос «оброс мясом», как если бы сказала сама себе на ушко. Просохли краски жизни, разрослась трёхмерность окружения. С кровью в полость черепа прыснули древесные запахи. «Очередью» прошили.

Плохо и легко. С упоительной грустью Вера принимала происходящее с ней, будто не с ней. Как её невесомая ладонь легла на затылок. Как изо рта по подбородку потёк жалобный, неуместный для девочки стон. Немеющие ноги заплелись, повели по кривой. Стыдно не узнать обморок заранее. Не подготовиться. Асфальт кругом — голову расшибить. Никто не поймает. Не поддержит.

День 9

Вера не любила звёзды. Бывало нравились, по настроению. Однако сколько ни лукавила, не разделяла всеобщего восторга от огненных брызг в черноте. Взять объеденный гусеницами листик, заслонить солнце — то же самое в миниатюре. Велика хитрость! Так даже красочнее! В жилках и продырявленных пластинках переливаются оттенки малахита. А пустота космоса — что? Луна меняет цвет редко, светит слабо. Отдаляясь от горизонта, худеет и бледнеет.

Вера не любила звёзды. Они походили на людей. В массе своей, исключая полярные, скучные и блёклые. Они одни, эти звёзды, в итоге остались с ней. Вера слабо улыбнулась им. На манер романтичной особы протянула руку навстречу Млечному Пути. Ток прожёг локтевой нерв, мизинец дрогнул… на этом всё. Конечность так и осталась лежать под боком бесполезным придатком.

Плоский небесный купол, на самом деле, штукатуреный потолок. На белом фоне белоснежные звёзды. Они мерцают, как настоящие. На сетчатке глаза наверняка. Прикроешь веки — голова гудит и кружится, точно на карусели. Тут уж не до звёзд. Не до луны — стеклянного шара-плафона цвета топлёных сливок.

Глазные яблоки несмазанными шестернями пока поворачивались исключительно вправо. Наскучил вид на потолок? Пожалуйста — вид на дверь, на оцарапанную руку с капельницей. Вера поморщилась. Прозрачная жижа по ощущениям лилась не в кровь, а прямо на язык. Солоновато горчило. Подташнивало. Вопреки боязни, теперь-то вырвала бы иголку без колебаний. Беда — тело парализовало. Точно ногами пинали.

Может, и пинали. Всё равно не осмотреться. Шею заклинило, как и остальное. Стало бы страшно, приди на помощь подружка-апатия. Но с ней звёзды, и только. После обморока на обочине Вера как повзрослела. Постарела. Очнувшись в стенах больницы, в одночасье преисполнилась детской мудростью и смешной печалью настолько, чтобы захотеть умереть по-настоящему. Чтобы гибель нашлась избавлением, пресекая на корню несокрушимые, воспитанные книгами истины о добре и зле.

Дверь пришла в движение. Незнакомка внесла в одиночную палату очередную бутыль. Вера, чтобы не сорвало «крышу», вознамерилась придерживаться тактики послушания. В конце-концов, не в канаве, доедаемая волками — в чистоте, под одеялом. Сердце смягчилось от утешительного вывода — понадобилась кому-то. Оказалась нужна. Но обида за провал побега клокотала желчью в пересохшем горле, хрипом крошилась:

— Дрянь.

Молоденькая студенточка в новенькой униформе, не различила, оскорбление это или жалоба на лекарство. Обидеться на всякий случай не получилось. Верочка, у «своих» с недавних пор прозванная Язвой, прославилась завидным любопытством вкупе с буйным нравом. Последние дни в ординаторской регулярно кто-то да интересовался за чаем, не выкинула ли чего новенькая из терапевтического? А сейчас эта девочка, прикованная к койке немощностью, не вызывала ничего, кроме сострадания. Приставленная к ней медсестра, помня наказ, сосредоточилась на работе.

— Отравители. Уголовники, — с трудом выговаривала Вера.

Такую пощёчину девушка не стерпела. Влюблённую в медицинское дело больше прочего злило невежество. Поспешила защитить свою клятву:

— Это противоядие. Я лечу тебя.

Раскалывающуюся на части голову посетила догадка:

«Противоядие? Значит… был яд. Противоядием лечили. Каждый день таблеткой выдавали или, чёрт его знает, уколом ставили, чтоб далеко не ушла. Вот чего мне теперь так… так…»

Белки порозовели от вздувшихся капилляров. Пока Вера силилась на членораздельную речь, медсестра перелистывала историю болезни.

— Как живот?

Злое пыхтение позабавило лучше всякого ответа. Но тут же камнем на сердце студентки легло неотложное обязательство. Отсрочивать некуда.

— Вер, пришли твои анализы крови. В общем, подозрения подтвердились. Завтра тебя прооперируют.

Реакция на это заявление отменяла необходимость операционного вмешательства. Потому что с мёртвыми подобное проворачивает один лишь патологоанатом. Новость почти убила — вышибла воздух из груди. Как громом поражённая, Вера таращилась на медсестру. Немигающий взгляд потухших от боли глаз потемнел, мурашками забрался под медицинский халат. Жути добавила скрипучесть сорванного голоса:

— Я первая… вас как свиней перережу.

— А… — скрывая страх, хмыкнула, — Тебя же Филин искал. Понятно, почему.

— Да, — наверх пополз правый уголок рта. — Да. Зови.

Девушка не поняла своего недавнего порыва утешить несчастного ребёнка. Как с диким зверьком. Гладить нельзя — руку по локоть откусит. Более не желая оставаться в логове маленького чудовища, студенточка вышла вон. Следующий визитёр не заставил себя ждать, однако задержался на пороге. По долгу службы непрошибаемый, проорал кому-то в коридор:

— А я сказал — надо! — Пропал из поля зрения. — Не понял? Ты вот витаминки раскладываешь — раскладывай дальше. Со своим мнением не подходи ко мне, усёк?

Захлопнул дверь с этой стороны. Прижался спиной к косяку. Грузная тишина наступает, если верить кино, после мощного взрыва. Как она возможна в бетонной коробке, в персональном склепе, где появился новый человек? Который дышит, у которого стучит сердце. А сейчас с хлопком всё как замерло. Умерло.

— Ве-е-ра.

Там, где стоял, что-то щёлкнуло. Оцепеневшие конопатые пальцы повиновались импульсу — сжали простынь. Филипп Филиппович устало провёл ладонью по лицу, пригладил волосы. Только что растрёпанный и разгорячённый, с каждым шагом, верно, приходил в себя. Возвращался в привычное амплуа. Строгая стерильная больница рано или поздно духовно порабощает работников. Любому медику простительно в миру обращаться к равнодушию, даже к лютой циничности. Любому, но не детскому врачу. Тем пуще доктору душевных болезней. Это тяжкий крест, и Филин от него страшно устал. По крайней мере, сегодня.

Придерживаясь за подоконник, он плюхнулся на облезлый табурет. Широко расставил ноги. Исподлобья с минуту разглядывал ребёнка на постели. Как она смешно пучит глазки. Не монстр же он, в самом деле. А ей так хотелось натянуть одеяло по самую макушку и ждать рассвета. Ждать петуха, что погонит нечисть. Нехлебосольная хозяйка, эта Вера. Сама позвала, теперь клянёт себя одним лишь словом:

«Дубинноголовая!»

— Вер? А, Вер? — играл доктор. — Слышь меня?

Где-то сухо пророкотало. По уколу в носоглотке Вера распознала источник звука — своё горло. Филин всплеснул руками:

— Эта дура!.. Велел же.

Приближался стремительно, несмотря на хромоту. Больная вжалась в матрац. Непредсказуемая его нетерпимость, экспрессивность жестов не то, что ставили в тупик — поднимали в её душе бучу. Турбулентное месиво, рвущее в клочья зачатки мыслей. А снаружи-то — белая восковая кукла, раскрашенная дотошным художником в коричневую крапинку.