Анастасия Благодарова – Больная (страница 13)

— Колени.

Вера понимала в медицине чуть больше, чем ни черта. Но была уверена, что уж колени-то через голову не лечат. Что угодно, но не ноги. Пальцы сжали рубашку мальчика.

— Чтоб тебя, на кой тогда башку латали?

Риторический вопрос остался без ответа. На последней ступеньке, когда Аяз чуть отстал, за спиной раздалось шёпотом:

— Тебя.

Вера обернулась. Невозмутимый, по-прежнему грустный парнишка прошёл мимо. Без всяких договорённостей, она купила в ларьке несколько шоколадных конфет в блестящих фантиках и вложила ему в руки. Не поблагодарил, так принял без нареканий. Таращился на них, словно впервые видел нечто подобное.

Сил ждать, пока он очнётся и поплетётся назад, или куда приспичит, не осталось. Вера убежала. Бело-серое окружение стремительно мутнело в глазах, покрывалось ватной сетью. От спринта через пролёты немного сбивалось дыхание, немного тянуло голени. Во снах всё именно такое, эфемерное, ненастоящее и бессмысленное. В них подсознание уже выстроило маршруты. Искоренило волю. Там незазорно гнуться куклой на потеху собственным страхам, если бы те вели к спасению. Здесь же, в суровой реальности, мир разделился на «ты» и «они». Где «они» глумятся. Где «ты» играешь им на руку одним своим существованием. Что ни говори, что ни делай — вязнешь в топи. Бестолковый телёнок в болоте. Мычи, захлёбывайся. Люди посмеются: «Вот же уродился!»

Вера влетела в палату, хлопнула дверью. Замедляя шаг, позвала:

— Мил. Милен. Шухер!

Соседка лежала лицом к стене и, казалось, даже не дышала. Детская обида вышибла слезу.

«Как можно спать, когда мне так плохо?!»

Дрожа всем телом, Вера уселась на свою кровать. Порывисто обняла подушку, минуту спустя швырнула на пол. Выпрямилась в струну, свернулась калачиком. Обхватила железный подголовник. Металл гладкий, тёплый. Ни единой вмятиной, царапиной он не обзавёлся за эти три года. Стерильно совершенный, как и больница в личном понимании. Осязание, зрение, даже обоняние никуда не делись, а ощущение реальности происходящего так и не вернулось.

— Понимаешь, Милен, я совсем одна, — констатировала Вера, делая паузы длиной в минуту. — Мне иногда кажется: и у неё, и у него есть вторые семьи. У меня — только они. Лиз была, да сплыла. А ты меня сто пудов сдашь. Ненавижу. Всех вас ненавижу. Мне четырнадцать. Это я больная. Это мне нужна помощь!

Вскочила, умылась. Развернулась, разбрызгивая воду веерами игл. Сдвиг по фазе происходил неотвратимо и тяжко. В сознании оформлялись материи, грубые ткани и натуральная кожа, пока руки запихивали в рюкзак банное полотенце, зубную щётку с порошком, походный наборчик. Нашлось место для альбома и документов. Набитая одеждой дорожная сумка осталась под койкой, прочие вещи — в тумбочке.

В кармане джинс отыскалось самое драгоценное, как выяснилось — ключи от дома. То не было последней удачей. Медсестра завернула куда-то за угол, оставляя пост без присмотра в тот самый момент, когда Вера покинула комнату. Сон-час. Никого. Лаковая табличка «Терапевтическое отделение» кроваво-красным по белому бликанула над головой и забылась навсегда. Беззвучные спешные шаги громыхали, казалось, на весь корпус. Стены навострили «уши», лампы подмигнули на прощание. Отсутствие людей настораживало и вымораживало.

Непознанный лисий инстинкт повёл обходными путями, доведя до приёмного покоя. Ступив в коридор, Вера ретировалась обратно к лестнице. Поздно. Окликнули:

— О! Вера! Вера!

Произнеся ругательство одними губами, высунула голову. Филин, придерживая за ручку дверь с надписью «Детский психолог», общался с каким-то мальчиком. Заметив беглянку, отвлёкся. Эхо размножило его голос, что песней завело:

— Подойди ко мне, пожалуйста.

Та неопределённо махнула головой. Пока двое беседовали, запрятала рюкзак за распахнутой дверной створкой, отделяющей лестницу и коридор. Матовое ребристое стекло сжимала деревянная рама, нижнюю половину закрывала картонная панель. Если не лезть намеренно — не видно.

«И этот не увидел. Не увидел!» — убеждала себя Вера.

Сердцу стало туго. Маленький пациент отправился скакать по квадратам солнечного света на пёстром полу. По мере того, как Вера приближалась, её улыбка предательски растягивалась в оскал. Посчитавший это знаком дружелюбия, Филипп Филиппович поддержал. Его получилась куда приятнее.

— Чего шатаешься тут? Сон-час.

— Я в тюрьме? — с ходу дерзнула она. Пульс ускорился. — Конвой мне?

Мужчина смутился, вызвав рефлекторный укол вины:

— Нет. Конечно, нет.

Молчание — эффективный способ разговорить. Более того, можно, не произнося ни слова, задать вектор беседы, если правильно направить взгляд. Глаза в глаза, или опустить по линии шеи. Неуверенный поёжится. Вера, напротив, приосанилась, нахохрилась. Мягкая аура, исходящая от Филина, надломилась. Не удержал интереса, на мгновение снял маску дружелюбия.

— Даже хорошо, лично скажу. Приходи ко мне завтра. После обеда до пяти в любое время. Кабинет вот, не заблудишься. Скажи девочкам на посту, они тебя отпустят.

Ландышевый запах чистоты от отутюженного медицинского халата в одночасье признался мерзостно сладким. Как от болота тянет. В носу защипало.

— Это зачем?

— Мы поговорили с твоим лечащим врачом. Тебе будет полезно.

— Что полезно? — всё больше нервничала Вера. — Зачем опять? Что вам всем надо от меня?!

— Вер, ты чего?

Филин положил руку ей на плечо, легонько сдавил. Вопреки разгорающимся эмоциям девочка замерла наподобие игрока в «Море волнуется раз». Хотя, казалось бы, уже проиграла. Уже «зечекал». Наверняка в тот жаркий день, когда подслушивала под окном. И сейчас ей в напарники вызвалось одно лишь бестолковое солнце. Лучи цвета шампань наливали волшебным сиянием русые волосы, зачёсанные в пробор, наполняли искрящейся бирюзой радужку глаз. В одночасье тот, кого Вера опасалась больше всего, облачился ангелом. Ему подобный во сне когда-то спас её. Вырвал из цепких лап «мясников», выдающих себя за врачей. Может, именно он явился ей в том кошмаре?

Баритон усладил слух:

— О чём и толкую. Нарушаешь режим, где-то бродишь, ссоришься с ребятами. Я здесь психологом на полставки работаю.

— Надо же, тут и такое есть?

Улыбнулся глазами. Все страхи забились в угол, задавленные его светлым ликом.

— Психологом, — повторила Вера. Стоило это сделать, и розовые очки разбились стёклами внутрь. Вырвалась. — По-вашему, я сумасшедшая?

Он оглядел её, как оценщик искусства. Плечами пожал.

— Да нет, не похожа.

Вера уже хотела заявить, что, в таком случае, ей пора. Но Филин, очаровательно усмехнувшись, постучал указательным пальцем по виску. Заговорщицки доложил:

— Все болезни отсюда, Вер, — и без предупреждения грохнул дверью кабинета. Довольный шалостью, повернул ключ в замке. — Жду тебя завтра. Не затеряйся нигде. Не вынуждай искать. Я после операции. Мне тяжело подниматься.

Филин направился куда-то, прихрамывая на правую ногу. Вера не стала задаваться вопросами. Подождала, нацепила рюкзак. Один поворот, другой. Охранник на посту читал газету и слушал радио. Беглянка замялась, чем не нарочно привлекла его внимание.

— Мне там к маме выйти. Вещи забрать.

Усатый тип, недовольный тем, что его отвлекли, махнул:

— Ну, так иди. Что от меня надо-то?

Даже несколько оскорбилась. Тут как-никак побег века, а всем всё равно. Охраннику фиолетово, Филин её блужданиями поинтересовался вежливости ради. Внушает сомнения.

— Никаких сомнений, — одёрнула она себя. — Шиш вам, а не Вера!

Воинственный настрой так и не нашёл выхода. Возомнившая себя героиней фильма гордо вышла на крыльцо, гордо спустилась. Воровски заозиралась, мышкой обогнула пышущие цветом клумбы. Мир предавался неге умиротворения. Слаженный, несокрушимый, гранёно-стеклянный беззвучно гудел низким звоном. Точно стройный хор бокалов, на каких играют музыканты, изящно и странно. Один единственный чужеродный элемент разладил консонанс. Рядом с Филиным, безупречным и свежим, Вере собственная одежда, да даже волосы и кожа ощущались какими-то грязными, жёсткими. Теперь же всё вокруг, каждая травинка, каждая пылинка, существовало по своим правильным, нормальным сценариям. Подчинялось единому коллективному разуму. Заимело тысячи, миллионы глазок и смотрело. С презрением смотрело на единственную Вселенскую ошибку. На круглую дуру.

Взвизгнула калитка. Никто не выбежал на звук. Птицы — лесная сигнализация, разве только верещали наперебой, и те далеко-далеко. Вера немного покачалась на воротах, склонила голову. Всё равно вышла. Придётся принимать последствия решения, насколько бы негостеприимным сейчас не казался прежде уютный, загадочный лес. Бескрайний. С волками и бешенными хомяками.

Распутье — муки выбора. Направо — на Москву. С мамой приехала оттуда, туда же укатила Лиз. Вера свернула налево. Главная задача — скорее попасть в какой-нибудь населённый пункт. Если, кто знает, отправятся в погоню, в дикой местности поймают на раз-два. На улицах же можно затеряться, запрыгнуть в автобус или электричку.

«Березняки нам по пути не встретились. Значит, в этой стороне. Больше негде».

Мужественно признав, что сейчас она одна себе опора и поддержка, девочка прикрыла лицо руками.

— Боже, выручи. Ещё разок. Последний.

Сама того не ожидая, в ту же секунду разрыдалась. Неосторожная, предалась неконтролируемой истерике. С заиканиями, прихлёбами и гнусавыми завываниями. Безутешное одиночество, непринятие и ответственность выворачивали душу наизнанку. От надрыва заломило кости.