Анастасия Благодарова – Больная (страница 12)
Нога Веры провалилась в деревянно-железное месиво. Вера ойкнула. Воображение закричало что-то про капкан, так громко, что не поверить ему невозможно. Рвалась из плена, а собеседник, не видя происходящего, всё накидывал:
— Просил тебя выйти? Остался наедине с твоими папой-мамой?
— Кто этот Филин?
— Веришь в гипноз? Правильно, если нет. Потому что без варева этого чёрта прочее — постанова.
Вера огладила рваную штанину. Кровь впитывалась в ткань.
— Чего тебя тогда, общительного, не завербовал?
— Уверена, что нет? — нисколько не издеваясь, уточнил дядя Миша. — Меня тут стольким пичкают! Уже ни в чём не уверен. Из твоего коридора много звуков. Голосов, оскорбляющих, зовущих в петлю. Медбратья уверяют — кажется. Тоже кажешься? У тебя речи разнообразнее. Голос живой. На всякий случай повторю — мне не на чем вешаться!
— Ладно-ладно, тихо будь! Я слышала. Слышала, как Филин тёр с чьей-то мамкой, чтоб не слушала потом жалоб сына.
— Откуда?!
— Под окнами маячила.
— Оторва, — поставил крест на ней Миша. — Оторва. Дура! Тебя такую до дна выпьют и черепушку выскребут!
— За дуру ответишь.
— Ты ответишь. По полной. Не догоняешь? Вы ресурс. Видела закрытых психов? Которые с четвёртого этажа? О-хо, как попала к ним?
— Не твоего ума…
— Их кровь четвёртой группы, кусочки твоих мозгов в лекарство выжмут. В чудодейственный укол. Чтоб богатеи жили долго и оставались молодыми. Вам хана, и тебе, девочка, в первую очередь. Я удивлён, — заикался истеричными смешками Миша. — Я удивлён, как с этими знаниями до меня ещё дошла. Старик теряет хватку. Должна быть уже выпотрошена, как рождественский гусь!
— Ле… карство?
— Единственное в своём роде! Бизнес. На твоих костях.
Будто со стороны Вера услышала свой слабый голос:
— Это… бред. Бред. Ты всего лишь…
— Кто? — припал он к щели губами. — Кто я, Маша? Глаша? Люба, Вера? Кто мы? За что тут, по-твоему?
Она обмякла. Легла на груду. Дядя Миша смягчился:
— Пожалуйста, не бойся. Не звони в милицию. Они в доле. Просто уходи. Сейчас же. Ты храбрая, ты сможешь.
Вера хмыкнула:
— Какое самопожертвование!
— Я был ужасно счастлив беседе с тобой. Как тебя зовут?
— Мань… Вера. Вера.
— Замечательно, Вер. Замечательно.
Минута. Другая. Утомленная тишиной, Вера обратилась в слух задолго погодя. Тихонько постучала по двери — нет ответа. Будто одна здесь. Одна в тёмном подвале.
День 8
— Это ещё что такое?
Медсестра с косой, плетённой из солнечных лучей, гладила раненное запястье. Вера не препятствовала, безвольно лежала на койке. Вид капельницы включал какие-то внутренние блоки. Заставлял ёжиться. В кино люди с этой штукой даже гуляют по больничным коридорам. Колёсики по полу. У Веры же от одной только мысли о том, чтобы под капельницей шевельнуть хоть пальцем, начинала гореть кожа в месте укола. Убеждена, чуть поменяй положение руки — игла вопьётся и разорвёт. Ей никак нельзя быть привязанной. Всегда, двадцать четыре часа в сутки, открытые пути для отступления. Для пряток от людей.
Этим же утром отчего-то стало плевать на глупые страхи. На больной желудок, на Шухера — на всё. Девушка в белоснежном колпачке, напротив, проявляла живой интерес к пациентке. К свежим царапинам и разноцветным синякам.
— Ты где лазила? Ой, горе луковое, давай сюда!
Медсестра, так же больно, как и всегда, кольнула. Повязала стерильным бинтом. Вышла, как предположила Вера, с концами, но вскоре вернулась с мазью в алюминиевом тюбике. Спрашивала разрешения, чтобы стянуть одеяло, чтобы прикоснуться к ранкам. Лекарство приятно холодило, забота грела.
«Какая хорошенькая. Несите Оскар!»
Вера прикусила язык, чтобы не высказаться вслух. В мозг колом всажен образ рождественского гуся, с каким её сравнил дядя Миша. Всю ночь снилась запечённая птица, нашпигованная яблоками. Снились бесконечные коридоры, где никого никогда не было и не будет. Снились открыточные пляжи Испании, почему-то размытые разрушительным цунами. Волна-убийца кого-то наверняка забрала, да и мама никак не находилась, сколько ни зови.
Трагедия… По пробуждению, как и всегда, обнаружился забитый в углу пыльный комочек. Быть бы им. Землетрясение бы, что сравняет с землёй треклятую больницу. Какой репортаж получится! Просматривая новости по телевизору, папа выйдет из себя. Мама заплачет. Или без репортажей, без «театра»… Вера в грустную минуту дала бы врачам, кем бы они ни были, разрешение или вылечить, или ликвидировать по-тихому. Любая из крайностей, только бы без провисов. Без доноров крови и подвального чудика.
Пророчество дяди Миши с его «Обрадовали?» не сбылось. В процедурном без эксцессов. Лечащий врач расспросил по формуляру, без сучка, без задоринки. Да и медперсонал не казал подозрения. От этого душа всё тяжелела и тяжелела, а лицо мрачнело. Невидимые стены возводились вокруг Веры сами собой. Шухер не приметила перемен. Рыбак рыбака.
В обед Аяз по традиции покинул столовую в числе первых. Точно вызвался местным надзирателем — хмурый и жуткий. Каково же было его удивление, обнаружь он в коридоре кого-то ещё. Да не просто кого-то, а ту самую девчонку, что пожадничала пятью рублями. Что едва не придушила его собственным воротом.
Вера тёрлась у выхода из отделения. Скрестила руки на груди, едва заметно поманила к себе. Мальчик не спешил. Плавно покрутился, поглазел на потолок, выгибаясь в спине. Минуту спустя Вера была вознаграждена за терпение шаркающей походкой в свою сторону. Не похоже, чтобы как-то смущался или опасался. Не вменял предчувствие угрозы. Казался даже компанейским, как тогда, у магазина.
— Пошли.
Аяз надул губки, выказывая сомнение. У Веры в арсенале был и подкуп, и шантаж. Но она, уставшая от свалившегося на неё груза, обратилась к другому:
— Пошли, говорю, — и, не дожидаясь, зашагала к лестнице.
Опустила плечи, услыхав, как, пусть с задержкой, тот последовал за ней. На пролёте поравнялись. Вера так и держала руки скрещенными. Обнимала себя. Косилась, рассматривала. Осоловелый взор, перевязанная голова. Свежий бинт стягивал затылок, кончики ушей и лоб. «Ёжик», чёрный и блестящий, торчал во все стороны. Цветок в горшке. Внутри — одна гниль.
— Слушай, — неуверенно начала Вера. — Ты точно не брал мой мобильный телефон?
Кивнул. Движение шеей приносило боль, но он всё равно кивнул. Девчонка куснула заусенцы. Хотелось кричать и драться. Кому верить? Себе. Сотовый умыкнули, потому что диковинка? Или чтобы не могла звонить, кроме как с поста, под присмотром?
— Я не хотела, прости.
Аяз не принял лживых извинений. Создавалось впечатление, что он в принципе сейчас не слышал её. Что все вербальные знаки она интерпретировала в свою пользу напрасно.
— Крепко спишь, кстати. Стою над тобой — вообще не замечаешь.
Мальчик поглядел на неё.
— О, ты всё-таки здесь. Ёлки-палки, умеешь же разговаривать! Язык проглотил?
Вспомнилась претензия:
— Тебя как звать?
— А… Аяз.
— Аяз, хорошо. Ответишь, если спрошу?
Сморгнул слёзы.
— Ты, вроде, внимательный. Скажи, не замечал ничего странного? Типа, болтают — дети пропадают. Аяз? Понимаешь, что я говорю?
Он понимал и очень от этого страдал. Вера, ведомая внезапным порывом, придержала за плечо, чтобы по стене не сполз. Такой бледностью, таким жалким видом объяснялся без слов. Но ничего-ничего не сказал. Как речь забыл. Как жить — забыл.
— Что с тобой, дурак?
Ничего.
— На меня глянь. — Повернула к себе. — Ты чего тут лечишь? Что болело?
Аяз ощутил, как затряслись её руки на его плечах. Один ответ, один из сотни возможных разрушит последние надежды Веры, что это просто огромное недоразумение. Аяз разрушил: