Анастасия Благодарова – Больная (страница 17)
— Ве-е-ерочка. Знаешь, я ведь могу тебя убить. Я это умею.
В опустошённом нутре ворочались ежи. Мужская нога ощущалась слоновьей. Как оторванная цунами свая, которой гравитация с минуты на минуту расплющит живот. Страх наматывался кислым комом, бух и опадал. Филин не отпускал. Застал, как её выворачивает наизнанку. Видит, как ей плохо. Не оставляет выбора. Ни единого шанса.
«Больной. Чудовище!»
Лишённая и шанса хоть как-то повлиять на ситуацию, не имея власти даже над собственным телом, Вера заметила, как замедляется пульс. Как спазмы теряют силу, подобно грому, катящемуся огненным колесом за горизонт. Постепенно и неотвратимо. Углубила дыхание, прислушиваясь, не мерещится ли.
— Нравится? — сиял Филин, наслаждаясь её растерянностью. — Мне тоже. Это, знаешь, лестно — хозяйничать вместо твоего гнилого царя в голове.
Молчание.
— Как погодка внизу? Так гораздо легче, согласись.
Бедро его калило от напряжения. Держать в подвешенном состоянии больше не было сил, и врач со всего маху топнул больной ногой. Вера успела кувыркнуться набок. Удар пришёлся на пол, как Филин и планировал.
— Так и ответь же, наконец, зачем тебе твоя болезнь?
Весь следующий час, туманный, тягучий час, психолог и пациентка разговаривали. Преимущественно, говорил первый. Мягко, настойчиво вдалбливал какие-то прописные истины. В их неоспоримости нельзя усомниться, но почему-то фантазия упорно подкидывала девочке образы каких-то закрытых дверей. Каких-то костлявых тел на койках. Воспоминание о смуглом мальчике… Кажется, он дурной.
Заботливый врач уложил Веру на кровать, когда она с неё ненароком свалилась. Тогда сломала передний зуб, но тут, в элитной больнице, и это поправят. Доктор справлялся о том, что тревожит её. Выяснял, сколь смертельны душевные травмы. Вместе двое искали логику в недавних заключениях, кои мешали спокойно спать по ночам. Вера доверительно поведала ему обо всём, что знает, не имея причин не доверять этому человеку. Блаженный покой кипячёным молоком с мёдом разливался по горлу, смывая горькие слёзы. Разве что где-то внутри тревожно звенела натянутая струна, тщетно пытаясь обратить на себя внимание. Так бывает после недомогания. Вероятно, во сне живот болел.
После психологического сеанса Вера хотела обнять доктора, жадно и крепко, как папу или маму. Догадываясь об этом желании, явно смущённый и польщённый, Филипп Филиппович ограничился тем, что накрыл её руку своей. Человеческое тепло утешало, вменяло чувство защищённости. Чужие речи вдохновляли. Впереди целое лето. Выздоровеет, обязательно, и никогда больше, никогда не будет больно и стыдно!
Филин обещал. Вера в ответ, вроде как, ему наобещала с три короба. Вот только потом никак не могла вспомнить, чего именно. Чуткий врач давно покинул палату, а пациентка всё копалась, копалась в мозгах… Другая палата. В её был Шухер, раковина и… что-то ещё. А эта, наверное, предоперационная. Но как она здесь оказалась? Почему вся в крови из ранки в сгибе локтя? Как так вышло?! Если бы не эти неудобные мысли, в голове всё укладывалось бы так стройно и красиво. Но самое главное — почему часто бьётся сердце, если так сильно хочется спать?
День 11
В светлом коридоре, как в морге выстланном плиткой от пола до потолка, двое ребятишек устроили догонялки. Шлёпки хлопали, звонкий смех отражался от стен. Архитектура пространства и закрытые двери оставили лишь два направления. Дети по очереди «салили» друг друга, и их игра, по большему счёту — метания от сестринского поста к выходу из хирургического отделения и обратно.
Счастливые малыши пронеслись мимо приоткрывающейся двери палаты. Пациентка с робостью призрака, и, можно сказать, чем-то на него похожая, выглянула наружу. Брови её чуть насупились, глаза медленно проводили хохочущую ребятню. Всё смотрела в ту даль, откуда те уже два раза как вернулись. Будто ещё были там. Будто ещё видела их возле сестринского поста.
На присутствие медработников за столом намекали русые макушки за деревянной панелью. И девочка смотрела на них совершенно по-новому. Нарисуй с неё портрет, кто назовёт второй Моной Лизой — манерно-загадочной, скрытной. На самом деле лицо натурщицы было абсолютно пустым. Редкий человек узнает в том жалкую попытку выудить утраченное воспоминание.
Пробыв пять минут в обездвижении, пациентка поплелась вдоль стены. Нужна опора, по которой телу скользить в верном направлении. Прохладно, стерильно чисто, серовато-бело. Так… Слова не подобрать. Сложно сформулировать. Тогда… как в голове.
Малыши хихикали над чудачкой, но догонялки занимали их куда больше чьих-то причуд. На путь, где у остальных уходят считанные секунды, ей потребовалось в куда больше времени. В итоге мышкой проникла в нужную комнату. Щелчок двери обрубил детский смех. Его сменил оглушительный шелест воды в трубах. Или это кровь в ушах.
Тяжёлым рокотом обрушился звук слива. Парнишка выскочил из кабинки, как чёрт из табакерки, попутно застёгивая ширинку. На мгновение замер, неловко поглядел на девушку, что тяжело навалилась на раковину. Такую позу приличные люди занимают исключительно если им до одури плохо. Мальчонка спешно ретировался, и, разумеется, о странной пациенте на пост не доложил.
Тело осторожно расправило спину. Выпрямило шею. Вера в зеркале хотела стать картиной — не двигалась. Но жизнь в ней, её реальность, реальность происходящего, выдавали постепенно розовеющие глаза. Рот приоткрылся в рваном вздохе, обнажив починенный, ещё вчера обломанный зуб. Ватные руки, как в замедленной съёмке, коснулись растрескавшейся губы. Бледной щеки. Вяло пульсирующего виска. В эту секунду впервые дёрнулось глазное веко. Нет, не мерещится.
«Нет».
Слёзы горячими горошинами прокатились по коже. Мертвенно ледяные пальцы дотронулись до бинта, обмотавшего голову. Обвязали плотно, точно как с Аязом. Вера помнила Аяза. Помнила хорошо и теперь видела заторможенного дурачка прямо перед собой — в собственном отражении. Ладони погладили пропахший спиртом обод. С двух сторон остановились перед точкой на затылке, где щипало и пекло. Больная коснулась её… и истошно взревела.
Леденящий душу вопль забрал последние силы. Вера нашла себя, стоя на коленях. Кто-то хватал её, поднимал. Манжеты халатов жалили статическим электричеством. Над ухом спорили девицы:
— Помоги ей сходить в туалет.
— Не видишь? Она же не алё!
— Ведь как-то сюда дошла.
— И обратно дойдёт. Это ты, дура, палату не закрыла… Вера? Вер, слышь меня? Пошли. Пошли в палату. Давай, хорошая, пошли.
«Дура», что не закрыла палату утром, уложив больную и поставив укол, помялась ещё на пороге и снова дверь не заперла. Её коллега — девушка принципиальная, с характером. В ряде случаев эта жёсткость чрезмерна и бессмысленна. Обе видели, как после операции ведут себя
Вера свалила макулатуру на пол и теперь сама битый час лежала на подоконнике. Конечно, в пустую голову иногда что-то взбредало. Как полоумная, пациента шатала кровать, пыталась опрокинуть бесполезный шкаф, сдвинуть с места тумбочку. Не получалось. Не из общей слабости — мебель прикручена к полу. Углы обточены.
Из еды — лекарства. Веру кололи и пичкали таблетками прямо на подоконнике. Никакого сопротивления не встречали и поили водой, будто у той руки отнялись. Раз за разом медсестра находила лёгкий пластиковый графин на полу. Мокрые брызги мерцали на линолеуме, темнели на стене. По стеклу разбегалось дорожками прозрачное пятно. А пациентка так и валялась на окне, якобы не при делах. Рамы заколочены на гвозди, стекло крепкое, не разбить, но что-то побуждало девочку пытаться. Побуждало швырять графин в окно, когда как выход оставался свободен. Подобно мухе, она не видела спасения у себя под носом.
Вера таращилась на горящие в солнце сосны, на полянку, где совсем недавно играла с кем-то в прятки. Проблемы вселенского масштаба и её собственные стали блёклыми, обратились в труху и развеялись по ветру. Отныне, здесь и сейчас, её занимало лишь одно:
Вопрос хороший, а главное — на злобу дня. С философичностью дремучего бессмертного человека, каким покажутся книжный Влад Дракула и прочие выдуманные боги, она равнодушно перелистывала своё прошлое. Страница за страницей, медленно, не печально. Чётко, по полочкам, подробнее, чем было. Одно только — сухо, да как-то всё равно. В безупречной повести без сучка, без задоринки, последняя страница оказалась вырвана. Страница вчерашнего дня. Грубо, с остервенением. Но она ведь важная. Именно с неё началось что-то… не то.
Напрягая девяносто семь процентов оставшихся мозгов, Вера склонила голову к одному плечу, к другому. Внутри верно гремели бубенчики. Так у неваляшки. Мама оставила детскую игрушку дочери на шкафу в спальне. На съедение пыли. Не выкидывала, зато больше не брала в руки. Зачем тогда хранит?