Анастасия Благодарова – Больная (страница 18)
— Пожалуйста, — беззвучно зашептали губы в пустой мольбе. — Пожалуйста. Пожалуста. Пожалуста. По… Пожауста.
Вера обернулась. В комнате никого. Графин на полу.
«Что это?»
Виски колотило, сердце участило стук. С нажимом забухало. Неприятно.
«А?»
Губы выгнулись дугой. Чувство в груди неприятно свербело. Вытащить бы его, как деталь механизма. Человек — несовершенный аппарат. Нужно делать странные вещи, чтоб эмоционально разрядиться. И Вера стела рисовать. Изображать себя — образ в зеркале, каким когда-то был. Фундаментальный, чёткий. Не имеющий ничего общего с действительностью. Может, оформление его в ярких цветах поможет излечиться от щекотки на кончиках волос? От атрофии ума?
Методичным и медитативным выходило занятие. Оно точно что-то рисовалось, а ощущение реальности никак не возвращалось. Его однозначно и не было изначально, как общепринятое понятие. Точно по команде откуда-то из космоса, карандаш застыл над страницей и провисел так пять минут. Мышцы слабых рук ныли, но художница всё не решилась коснуться портрета. Он закончился на футболке.
«У меня нет такой».
Вера оглядела себя. Самое время выяснить, во что одета. Это интересно. Это что-то объективное и надёжное. Это белая пижама, платьем до колен. Под ним — ничего. Ни белья, ни шрама на животе.
«У меня больной желудок» — вяло подсказывала сама себе. — «Меня оперировали. Мне… Куда? А… что?»
Новые вопросы загремели колокольчиками, отяжелили череп. Можно будет у врачей уточнить при удобном случае. Какие-то тревожные звоночки. Память быстро подводит. Не отдаётся отчёт в происходящем. Это наверняка опасно!
Вера не заметила, как альбом сполз с колен на пол, да там и остался. Не заметила, как приняла душ в пижаме. Как прошёл день, без слов, без эмоций, без смысла — также не заметила. Да и ладно.
Когда Вера уснула, Филин, задержавшийся только затем, заглянул в палату. Поднял из кучи старой сваленной макулатуры самую ценную находку. Изучил. Постоял у постели, как чужой родственник у гроба. Оставил рисунки на прикроватной тумбочке и ушёл спать к себе в кабинет. До дома всё равно далеко. Уже везде опоздал.
День 12
Мыльная вода просачивалась меж ладоней, разбивалась пеной о глазурь эмали. Зубная щётка потеряла баланс, смахнулась с края раковины. Врач не успел среагировать, только зажмурился от щелчка о кафель. Шумно выдохнул, умылся.
Неудобно в больничной уборной. Неуютно. Ни полочки, ни крючка для полотенца. Как в железнодорожном вагоне — приходится брать принадлежности с собой, топтаться на месте курочкой. Последнее, чему можно было свалиться на пол — зубная щётка, свалилась. Зато, наконец, уважительный повод сегодня уехать домой. Мучение — спать на кушетке. Психолог наказал самому себе, больше не ночевать в кабинете. На эту ночь его остаться не просили. Но Язва…
«Даже после операции… не нравится она мне», — размышлял Филин, растирая бальзам на гладковыбритых щеках.
Они всегда будут такими, эти щёки, и лоб, и весь Филипп. Конечно, и тридцати не исполнилось, чтобы переживать, однако о будущем заботятся заранее. А оно у него самое безоблачное. За соблюдение врачебной тайны и профессионализм платят баснословные деньги, снабжают заветными ампулами. Один укол в год, и годы эти перестают иметь значение. Загвоздка, хотя, лучше сказать, просто местная особенность: из клуба избранных выход один — на тот свет. Разумеется, если ты не племянник шефа. Прочие не рвутся.
А что совесть? Что? По результатам многолетних исследований ничего с пациентами не делается. Бывшие малолетние хулиганы после операции просто раньше взрослеют морально. Становятся безвреднее. Апатичнее… Оно всё равно случается по естественным причинам, у кого в шестнадцать, у кого в шестьдесят. Филин постоянно себе то повторяет, когда меж лопаток свербит, но продолжает сниться всякое.
Не было повода для «увольнения» психолога. Не было, и нет. Не допустил. За три года встречались выдерги, подобные Язве, но никто не доставлял так много проблем. Лучше бы была громкой и понятной, чем тихой и юркой. Филин не докладывал начальству о маленькой трудности. Начальник ещё подумает — не справляется с обязанностями. Ребятня травит байки про пропадающих без вести детей, но никто не говорит о медработниках, которых в какой-то момент будто бы стирает с лица земли.
Девчонкам с поста терапевтического отделения также велел не распространяться о Веркиных выкрутасах. В первую очередь студенточки примчали к нему, скорей рассказывать, как застали Веру за телефонным разговором с милиционером. Для больницы безопасно, звонки поступают к правильным людям. Но однозначная трактовка реплик пациентки не могла не всполошить юных барышень. Филипп Филиппович пообещал следить.
«Если бы не бумажки. Проклятые бумажки! Куда девались приставленные старожилы? Где эта шастала ночью?!»
Психолог захлопнул за собой дверь кабинета. Сжал-разжал кулаки. Досчитал до десяти. Ещё десять дней до отпуска.
«Очень хорошо. Успокойся. У тебя много дел».
В самом деле — пусть час ранний, больница никогда не спит. Приёмный день, на госпитализацию из города едут. Можно бардак со стола убрать, свежий чай заварить. Можно в магазинчике чего на завтрак прикупить. Расслабиться можно, в конце-концов!
«Как же паршиво спать на кушетке! С больной-то ногой».
Негу золотого утра с пением синиц за окном и шелестом документов разрушил едва различимый стук. Выдерживая затяжные паузы, кто-то брякал о дверь костяшками пальцев. Филипп Филиппович нахмурился, желчь подкатила к горлу. Где-где, а в приёмном покое никого, кроме него, сейчас быть не должно. Да и никто так не предупреждает о визите. Чтобы целую минуту без перерыва выбивать жуткий ритм.
Филин уткнулся лицом в ладони. На секунду показалось — призраки прошлого и настоящего явились мстить, прямиком из фильмов ужасов. Но это ничего. Настоящие ужасы в голове, а у него со своей всё в порядке.
«Десять дней. Всего десять дней».
Скрипя зубами, отворил. Девочка вплыла бледным приведением. Замерла в центре комнаты, беспричинно, как всё эти дети в первые дни. Её лицо не должно было выражать ничего. Наперекор всем правилам, мимика оживала, совсем немного. Глаза прищурены, челюсти стиснуты. Плохо. Могло бы быть плохо, не будь Филин хозяином положения. Всегда хозяин, даже для своих профессиональных промахов. Или, вернее сказать, недоработок. Недоработок от переработок.
Филипп Филиппович, сияющий в лучах солнца, отбросил чёрную тень на худое тело в ночной рубашке.
— Что? Пришла «расцарапать мне рожу»?
Наклонился к уху. Ничего не прошептал. Вера не вытерпела близости, повернула голову в его сторону. Полуулыбка украшала молодое лицо. Тот подначил:
— А ну-ка?
У пациентки дёрнулось веко, а сама она, повинуясь порыву, выпустила «когти» в холёную морду. По крайней мере, ей так померещилось. Мираж кровавой расправы мгновенно растаял. Вера с разбегу втемяшилась в стол, углом под рёбра. Мешком свалилась на пол. Быстрые движения вскружили голову до разноцветных пятен. Координация движений похерена. Филипп Филиппович знал об этом последствии, как и знал, что со временем оно возвращается плюс-минус в норму. Спорт, пляски и карусели, конечно, под запретом, но жить можно.
Мужчина успел среагировать. За себя не переживал. Появился куда более весомый повод ужаснуться. Прямая атака. Затем и подначил — проверить. Не напрасно. Как если бы у покорной овцы выросли волчьи клыки. Невозможно. Будто… будто хирурги чего не дорезали.
Психолог скрыл страх за смехом. Упала-то забавно. Так кот в мультфильме «Том и Джерри», когда отхватил кувалдой по голове. Так она себя и чувствовала. Перебинтованная черепушка качалась неваляшкой на слабой шее. Кое-как, с третьей попытки Вера поднялась на четвереньки. Повело в сторону. Попытка удержаться закончилась жёстким поцелуем со стеной.
— Наверное, ты хочешь меня о чём-то спросить? — играл Филипп Филиппович, а про себя параллельно вёл монолог:
«Почему она молчит? До сих пор».
— Звонила мама. За тобой никто не приедет… Ничего. Мы хотели ещё понаблюдать. А то отдадим, перевязанную, и что она скажет?
«Ответь! Хоть как-то!»
— Ты не умственно отсталая, не надейся. Можешь говорить… Но не всё и не всем. Помнишь наш уговор, Вер? Обещание своё.
Разумеется, помнит. Делал по технике наставника, упокой, Господь, его грешную душу. Осечки быть не могло.