Анастасия Бэйланд – Ученики без имени (страница 2)

– Девяносто четыре, – отвечает Лю Лянь. Мать сощуривается, но кивает одобрительно.

– Девяносто, – сквозь зубы говорит Лю Лэй.

Он всю дорогу старался не думать, как будет говорить матери о таком результате, но рано или поздно этот момент должен был наступить. Вообще-то, девяносто – это весьма высокий балл, но только не для нее. Нужно получать как минимум девяносто пять, чтобы быть достойным похвалы. Мать даже слушать не станет про то, что заработать у Цю Вэя девяносто – достижение, а баллы он скинул за то, что ловил Лю Лэя с сигаретами. А за сигареты еще и достанется, как обычно.

– Почему так мало? – ожидаемо негодует мать. – В прошлом году было девяносто шесть и девяносто два, в этот раз девяносто. Ты что, на понижение идешь? И сколько же будет под конец пятого курса, изволь узнать? Семьдесят? У старшего Цзюэ девяносто семь, а у тебя почему даже сестра больше получила?

– Что значит «даже сестра»? – вскидывается Лю Лэй. – Ты принижаешь способности а-Лянь?

Лю Лянь осторожно кладет руку ему на плечо и чуть сжимает пальцы. Ее ладошка маленькая и легкая, но Лю Лэй, взвившийся было, немного успокаивается.

– А-Лянь девушка, – невозмутимо объясняет мать. – Ей позволительно не так хорошо владеть заклинательским искусством. А ты наследник семьи, но этот негодник всегда получает больше тебя. Сейчас его там не было, но уверена – тоже получил бы.

Как в голове матери уживаются гендерные стереотипы и тот факт, что она – одна из сильнейших заклинательниц своего поколения, Лю Лэй не понимает. С какой стати девушка должна быть хуже в искусстве владения мечом и техниках управления ци[4], не понимает тоже. А еще невольно радуется, что Фэй Чжао ретировался наверх, не рискнув, очевидно, оставаться в одном замкнутом пространстве с приемной матерью после того, как она намылила ему шею.

Для него подобные сравнения каждый раз болезненны, и был период, когда он специально пытался учиться плохо, чтобы не сравнивали с Лю Лэем. Пока тот по голове не надавал за такие выкрутасы. Лю Лэй представления не имеет, откуда в мыслях Фэй Чжао взялось желание вечно перетягивать гнев на себя, отводя от других.

– Почему а-Чжао не может получать больше? – спрашивает Лю Лэй, вскинув взгляд на мать.

– Потому что мой родной сын – ты, а не он! – резко выпаливает она. – Я что, должна выслушивать, что у моего приемного ребенка результаты лучше, чем у того, которого я сама вынашивала и рожала? Ты так заботишься о репутации семьи?

«Я вообще о ней не забочусь», – хочется возразить Лю Лэю. Но он не может сказать подобного, не вызвав у матери еще бо́льшую вспышку гнева, и вместо этого произносит иные слова:

– А-Чжао тоже часть нашей семьи.

– Я знаю. Но повтори то же самое в лицо другим людям, и услышишь, что они по этому поводу думают, – усмехается мать. – Он даже фамилию не сменил, остался Фэй.

– Вы были не против, – напоминает Лю Лэй – и тут же прикусывает язык, вспомнив, что должен был промолчать, чтобы не развивать спор дальше.

– Ваш отец был не против, – привычно поправляет мать. – Не надо делать меня соучастницей этого решения. Я всегда настаивала на том, чтобы он взял фамилию Лю.

Лю Лэй опускает голову, все еще чувствуя ладонь сестры на своем плече, дающую безмолвную поддержку, и сжимает руку в кулак. Неужели мать хочет, чтобы их семейные разборки услышало все общежитие?

У нее уже почти пятнадцать лет пунктик насчет того, чтобы сравнивать результаты Лю Лэя с результатами Фэй Чжао. И непременно припоминать, что тот – приемный ребенок и не положено отставать от него. Как будто они не братья, а спортсмены на соревнованиях. Из-за этого Лю Лэя бесит, когда Фэй Чжао без особых усилий получает более высокие оценки или когда при вроде бы одинаковых условиях ему дают больше баллов. Но Лю Лэй одергивает себя, понимая, что такая реакция рождена материнским поведением.

Да, в чем-то Фэй Чжао лучше: в умении забалтывать преподавателей и сдавать экзамены и зачеты, не прочитав ни единого слова из лекций, в навыках начертания талисманов[5], в умении изобретать штуки, до которых никто, кроме него, никогда в жизни не додумался бы. А в чем-то лучше Лю Лэй: в готовке, в том, чтобы не превращать комнату в мусоросборник, в ведении записей, во владении мечом.

И Лю Лэй не виноват, что получает по университетским предметам оценки хуже Фэй Чжао, если учесть, что экономический – не тот факультет, куда он хотел поступить, но, как родного ребенка, его практически заставили ради продолжения династии по линии отца, и профессиональной, и заклинательской. А Фэй Чжао отпустили на все четыре стороны и позволили выбрать. Разумеется, он справляется с тем, что ему нравится.

Лю Лэй виноват только в том, что никак не бросит курить и из-за этого нарывается на штрафные баллы, получая вместо заработанных девяносто пяти – тех самых, которые так нужны матери! – девяносто, потому что Цю Вэй катастрофически принципиален.

За все эти годы Лю Лэй так и не понял отношения матери к Фэй Чжао. Отношение папы – понял, потому что оно примерно одинаковое к обоим сыновьям. А вот мать… Она вроде как принимает Фэй Чжао и придирается не больше, чем к тому же Лю Лэю. Попади он сам в ловушку и нарвись на индивидуальное задание вместо нормальной практики – получил бы головомойку в точно таком же объеме, которая, очевидно, досталась Фэй Чжао. А может, даже и в большем.

Но при этом мать не упускает ни единого случая припомнить, откуда в их семье появился еще один ребенок. То, что Фэй Чжао решил оставить фамилию родных родителей в память о них, только подливает масла в огонь.

Лю Лэй медленно выдыхает и сжимает кулак еще сильнее, чувствуя, как ногти, которые немного отросли за неделю практики, болезненно врезаются в кожу. Он должен быть умнее. Закончить спор, сказав то, что мать хочет услышать, ведь то, что она слышать не хочет, заставит ее говорить еще громче, и тогда точно все общежитие будет в курсе их семейных разногласий.

Им повезло, что в холл больше никто не зашел, пока они выясняли отношения. Но еще есть охранник у турникетов, и у него вообще-то имеются уши.

– Я понял, мам, – тихо говорит Лю Лэй.

– Что ты там понял? – вскидывает брови мать.

– Что мне нужно стараться еще больше.

Она скрещивает руки на груди и сощуривается, вздернув подбородок, но больше ничего не говорит.

Почувствовав промежуток между двумя раскатами грома, Лю Лэй накрывает руку сестры – ту, которую она все еще держит на его плече, – чтобы осторожно обхватить тонкое запястье и потянуть к турникетам. Охранник провожает их обоих странным, крайне заинтересованным взглядом, но Лю Лэю уже плевать, он просто хочет оказаться как можно дальше от холла общежития. Потому взлетает по лестнице и останавливается, чувствуя, как грудь что-то сдавило, только на лестничной клетке второго этажа.

– А-Лэй… – начинает Лю Лянь, слегка коснувшись его руки.

– Все в порядке, – отмахивается Лю Лэй. – Я не злюсь.

О, нет. Он злится.

И сестра далеко не дурочка, чтобы поверить в мимолетную ложь.

Лю Лэй любит мать. Любит, несмотря на ее характер. И он рад, что она приняла Фэй Чжао, как и папа, который первым поддержал идею взять в семью ребенка из детского дома. Несмотря на то что произошло это буквально по капризу Лю Лэя, притащившего его на порог почти за шкирку, как щенка, и заявившего чуть ли не с истерикой, что он хочет брата, а не сестру, потому что с сестрой скучно.

Каким образом его, пятилетнего дурака, вообще послушали и всерьез занялись усыновлением, Лю Лэй не представляет до сих пор. В каком шоке был Фэй Чжао, которого после небольшой драки и вполне удачной попытки извалять Лю Лэя в грязи притащили на порог чужого дома, он тоже не представляет.

Но без этого взбалмошного придурка Лю Лэй уже попросту не может вообразить своей жизни. Фэй Чжао словно всегда был в ней ярким ходячим фейерверком, который непонятно где и как в следующее мгновение выстрелит. Но иногда стремление матери к поддержанию какого-то там авторитета начинает отзываться ноющей болью в костях, жаром в груди и желанием послать этот авторитет прямиком в Диюй.

Он не выбирал, в какой семье родиться. Не знал, что это будет династия заклинателей – одна из немногих, берущих начало еще с тех времен, когда тварей на свете было намного больше и обычным людям они досаждали сильнее. И, конечно, быть Лю он предпочитает больше, чем, например, Цзюэ или Бао, но…

Какая разница, что подумают люди, если его должно интересовать только то, что думает он сам? Зачем тогда родители согласились подарить ему возможность иметь брата, если на Фэй Чжао все время сыплются напоминания, откуда он взялся?

Когда-нибудь Лю Лэй поймет.

Наверное, когда солнце поднимется на западе.

Лю Лянь быстро относит рюкзак в свою комнату – хорошо, что она живет на том же этаже, только в другом блоке, – и сразу возвращается к Лю Лэю, потому что хочет пойти с ним и еще немного порасспрашивать Фэй Чжао о пребывании в больнице. Когда они заходят в комнату, там уже сидит Хунь Лан, успевший разложить вещи и теперь преспокойно рисующий в скетчбуке. Их у него, кажется, миллион.

– А где а-Чжао? – спрашивает сестра, бегло оглядев комнату.

Лю Лэй, нахмурившись, смотрит на Хунь Лана. Тот, оторвавшись от рисунка, заправляет за ухо упавшую на лицо челку, потягивается и лениво бросает: