Anastasia Ponamareva – Я - Зло по Призванию (страница 9)

Но я знала одно: сзади — пропасть. Возврата не было. Мы шли вперёд. В ночь. На восток. К границе, которая была не просто линией на карте, а магическим Рубиконом. С этой стороны я была чудовищем. С той — становилась собой. И пока мы двигались, я была свободна. А это было главное.

Вкладка 8

Глава 8.

Ночь, в которую мы погрузились, была ещё темнее и гуще, чем предыдущая. Лес сомкнулся над нами живым, дышащим сводом, почти не пропускавшим ни лунного света, ни воспоминаний о прошедшем дне. Бес шёл, повинуясь какому-то древнему инстинкту, осторожно переступая через переплетённые корни и невидимые ямы. Я доверилась ему, свесившись на его шее, моё сознание расплывалось в тяжёлом полусне, где тени деревьев превращались в руки, тянущиеся из прошлой жизни, а свист ветра в ветвях — в шёпот матери: «Вернись, дитя, вернись...»

Я вздрагивала и просыпалась от собственных стонов, цепляясь за гриву Беса, как утопающий за соломинку. Единственной реальной точкой опоры был Сейт. Его костяная лапка, вцепившаяся в складки моего плаща, и то ровное, безжизненное тепло, что исходило от его ядра, напоминали: я не одна. Я не сойду с ума. Пока он со мной.

Часа через два такого мучительного дрейфа между сном и явью лес внезапно расступился. Мы вышли на опушку. Внизу, в чёрной чаше лощины, тускло мерцали огоньки ещё одной деревушки — жалкие, сонные точки, словно последние искры угасающего костра. Я спешилась, припав за стволом старой, корявой сосны, и замерла, вглядываясь в темноту. Ни движения, ни признаков тревоги. Только тяжёлое, размеренное дыхание спящей земли.

Но останавливаться здесь, на пороге, было бы глупо. Я уже чувствовала на своей коже влажный, цепкий ветер с востока. Он нёс с собой новый запах — запах сырой глины, горькой хвои и чего-то ещё, острого и металлического, словно от лезвия, которое только что точили о камень. Чувствовала ли его моя кожа или моя магия? Я не знала.

Я снова повела Беса в обход, заставляя его углубляться в самую чащу. Теперь тропы не было вовсе. Приходилось пробираться через бурелом, под низко нависшими, словно руки утопленников, ветками. Они хлестали меня по лицу, цеплялись за одежду, оставляя царапины. Бес фыркал, упирался, его тёмная шкура вздрагивала от каждого шороха.

— Надо, друг, надо, — уговаривала я его, и мой собственный голос звучал хрипло и безнадёжно. Силы таяли с каждым шагом.

Внезапно Сейт на моём плече резко дёрнулся, издав тихий, сухой щелчок. Одновременно я сама почувствовала это — не толчок, а резкий, неприятный спазм где-то в глубине солнечного сплетения, будто невидимая струна, натянутая внутри меня, внезапно лопнула. Холод внутри дрогнул, встрепенулся и отозвался слабым, тревожным эхом, заставив зубы сомкнуться.

Я замерла, вжавшись в седло. Бес застыл, его уши настороженно замерли, повёрнутые вперёд. Впереди, в кромешной, почти осязаемой тьме, что-то шевельнулось. Послышался тихий, скрежещущий звук, похожий на то, как мелкие камушки перетирают в ладони. Но это был не камень. Это была кость.

Сейт бесшумно спрыгнул с моего плеча и растворился в темноте, словно капля чернил в чернильнице. Я осталась одна, сжимая в потной, дрожащей ладони поводья и слушая оглушительную дробь собственного сердца. Адреналин, едкий и знакомый, снова хлынул в кровь, на мгновение отгоняя прочь и сон, и усталость.

Через минуту, которая показалась вечностью, он вернулся. И принёс с собой не просто ощущение или образ, а целый, чёткий видеоряд, пронзивший моё сознание, как удар кинжала. В двадцати шагах от нас, под свалившимся, трухлявым дубом, лежал олень. Вернее, то, что от него осталось — почти полный, побелевший скелет, обглоданный падальщиками, но странно... собранный, неестественно цельный. И вокруг него, как личинки на падали, копошились ещё три крошечных костяных существа. Скелеты мышей. Они методично, с тихим скрежетом, обгладывали рёбра оленя, и от их движений исходила та самая, чужая и враждебная, вибрация.

Они не были моими. Я чувствовала это с абсолютной, безошибочной ясностью. В них не было ни искры разума Сейта, ни отзвука моего холода. Они были пустыми. Механическими. Марионетками без кукловода. Но они двигались.

И тут до меня дошло, и от этого осознания похолодела не кожа, а сама душа. Это не было чьим-то злым умыслом. Это была утечка. Спонтанный, неконтролируемый выброс моей собственной, дикой и необъезженной силы. Как и в случае с Сейтом, только слабый, рассеянный, брызги от главного фонтана. Я была так истощена, так напряжена до предела, что моя магия сочилась из меня, как пар из перегретого котла, находя ближайший «подходящий» материал — кость — и вдыхая в него это убогое, пародийное подобие жизни. Эти мыши-скелеты были не творениями, а побочным эффектом. Отходами. Магическим мусором, который я оставляла за собой.

Меня охватила странная, двойственная волна — острое, физическое отвращение и, парадоксально, жгучий, почти научный интерес. Так вот как это работает на самом тонком уровне? Без фокуса, без воли — просто как защитный рефлекс, срабатывающий на угрозу и истощение?

Нужно было остановить это. Немедленно. Я не могла позволить себе оставлять за собой такой след — он стал бы идеальным, огненным указателем для любого мало-мальски грамотного следопыта или мага.

Я закрыла глаза, отбросив на мгновение всё — усталость, страх, отвращение. Внутри себя я искала тот самый холод. Не его эхо, не брызги, а самый исток. Я представила его как чёрное, зеркально-гладкое и бездонное озеро в самой сердцевине моего существа. Сейчас его поверхность была неподвижна, но откуда-то из глубин, со дна, поднимались пузыри. Пузыри моей уставшей, неукрощённой силы, вырывающиеся на волю.

«Успокойся, — приказала я озеру, вкладывая в мысленный приказ всю остаток воли. — Умолкни. Схоронись. Вернись в себя».

Ничего не произошло. Скрежет передовой продолжался, словно насмехаясь надо мной. Мыши-скелеты, совершенно нас игнорируя, продолжали своё жуткое, размеренное пиршество.

Тогда я попробовала иначе. Я не стала пытаться подавить силу грубой силой. Вместо этого я представила, что протягиваю руку к этим мышам. Не физическую, а магическую, сотканную из того же холода. Я представила тонкие, невидимые, липкие нити, связывающие моё нутро с этими костяными марионетками. И попыталась их... не разорвать, а перерезать. Аккуратно. Точно. Как хирург.

Сначала — ничего, лишь лёгкое, упругое сопротивление, будто я тянула за сырую, жилистую ветку. Я сосредоточилась, заострила свою волю, как лезвие. И вдруг — тихий, беззвучный изнутри хруст, похожий на ломаемый сухарь. Один из скелетиков замер, его костяные челюсти разжались в немом крике, и он рассыпался в маленькую, бессмысленную кучку косточек. Затем второй. Третий.

Тишина. Глубокая, всепоглощающая. Скрежет, терзавший нервы, прекратился. Воздух снова стал просто воздухом, а не проводником для кошмара.

Я открыла глаза и сделала глубокий, прерывистый вдох, словно только что вынырнула из ледяной воды. Голова закружилась от напряжения, во рту был вкус меди, но внутри воцарилась хрупкая, зыбкая, драгоценная тишина. Озеро успокоилось. Пузыри исчезли.

Это был мой первый по-настоящему осознанный, контролируемый акт магии. Не инстинктивное творение, как с Сейтом, а волевое, точное уничтожение. Пусть пока лишь побочного продукта собственного бессилия.

Сейт, сидевший у моих ног, поднял на меня свой безглазый взгляд. В его алых огоньках я, показалось, прочитала нечто вроде молчаливого одобрения, даже уважения.

Этот маленький, но фундаментальный успех придал мне сил, куда более важных, чем физические. Я поняла две вещи. Первая: моя сила — живая, реактивная субстанция, она зеркалит моё внутреннее состояние. Усталость и стресс делают её дикой и неуправляемой. Вторая, и главная: чтобы контролировать её, нужна не грубая сила, а филигранная точность. Как сложнейший замок, который открывается не тараном, а лёгким, выверенным нажатием на невидимый секретный механизм.

Мы двинулись дальше. Я уже не боролась со сном, а, наоборот, пыталась погрузиться в себя, в то холодное, спокойное озеро, отгоняя прочь страх, усталость, голод. Это было невероятно трудно. Каждый неожиданный шорох, каждый скрип дерева на ветру заставлял меня вздрагивать и выдергивал из состояния хрупкого равновесия.

К утру, когда небо на востоке стало из чёрного свинцово-серым, мы выбрались из глухого леса на холмистую, поросшую колючим вереском местность. Ветер усилился, превратившись в настойчивый, почти осязаемый поток, и тот металлический, холодный запах с востока ударил в лицо с новой силой. Я остановила Беса на вершине самого высокого холма, и утренний ветер отшвырнул каплю дождя мне в лицо, когда мне открылся вид.

Впереди лежала широкая, мрачная, как чаша для жертвоприношений, долина, вся затянутая плотным, молочным туманом. А за ней... за ней мир как будто обрывался. Вернее, там начиналось нечто иное. Воздух над дальней стороной долины мерцал едва заметной, дрожащей, как марево, пеленой, словно над раскалённой пустыней. Но это не был жар. Оттуда, сквозь ветер и туман, веяло таким глубоким, древним и безразличным холодом, что даже мой внутренний лёд почуял родство и отозвался тихим, мощным гулом.