Anastasia Ponamareva – Я - Зло по Призванию (страница 3)

— Сейт, — прошептала я, и красные огоньки в её глазницах вспыхнули чуть ярче, будто в согласии. — Отныне ты — Сейт, мой первый полководец грызуньего воинства. Надеюсь, ты оправдаешь своё имя и не подведешь в первый же день службы.

В этот самый момент по лестнице, ведущей в мои покои, раздались торопливые, тяжёлые шаги. Не один человек. Несколько. И они явно направлялись ко мне, ломая все традиции ночного визита. Веселье, похоже, начиналось досрочно. Молниеносно сообразив, я бережно сунула Сейта в свой походный чемодан, приоткрыв крышку ровно настолько, чтобы ему хватало воздуха и было что посмотреть. «Сиди тихо, мой верный слуга, — мысленно приказала я. — Наша игра становится по-настоящему опасной, а значит, и интересной». Замок щёлкнул, и я отодвинула чемодан ногой в тень, под кровать, прямо к заветной пыльной конфете, закатившейся туда ещё в прошлом году.

Если хаус начался, когда все подумали, что сюда проник тёмный маг, то что же будет сейчас, когда они увидят, что тёмный маг — это я? От этой мысли по спине пробежали мурашки чистого, ничем не разбавленного восторга, а на губы сама собой наползла самая ядовитая и довольная улыбка, какую я только могла изобразить. Их мнение? Их шок? Их осуждение? Меня это волновало чуть менее, чем вчерашняя погода. Наконец-то они увидят меня настоящую. Не ту, кем они хотели меня видеть, а ту, кем я была на самом деле. И это зрелище, я была уверена, станет для них настоящим откровением.

Дверь с треском распахнулась, от удара о стену задребезжали хрустальные подвески люстры, и одна из них, самая маленькая, со звоном отлетела и разбилась о пол. В проёме, очерченная светом из коридора, возникла мать. Леди Илэйн, всегда безупречная, собранная, сияющая благородным спокойствием, сейчас была бледна как полотно, купленное у бледного торговца бледными товарами. Её глаза, обычно такие тёплые, метались по комнате, не находя точки опоры.

— Тая! Дитя моё, ты цела? Ты в порядке? — её голос срывался на высокой ноте, неприятной для слуха. — Здесь кто-то... мы чувствовали... — она начала, но голос её замер, потерявшись в тишине комнаты, которая вдруг показалась ей подозрительно спокойной.

Её взгляд, дикий и испуганный, скользнул по комнате, бегло проверив углы, заглянув за шторы, не найдя чужаков, и наконец упал на меня. А я сидела, полуоблокотившись на гору шёлковых подушек, с той самой безмятежной, почти ленивой улыбкой, которая так разительно контрастировала с всеобщей паникой. Я же говорила, светлой девочкой-одуванчиком мне не быть, — с внутренним торжеством промелькнуло у меня в голове. Лучше уж ядовитой белладонной.

— Маменька, — сказала я сладким, слегка сонным голоском, — какой приятный и неожиданный сюрприз. Вы ко мне с ночным визитом? Или, может быть, присоединитесь к моим скромным размышлениям о бренности бытия? Я как раз размышляла, что все мы когда-нибудь станем прахом. Некоторые, — я многозначительно посмотрела на чемодан, — уже стали.

Она не ответила. Её рука в изящной перчатке потянулась к горлу, затем схватилась за кружева на груди, как бы ища поддержки у собственного сердца, которое, судя по всему, готово было выпрыгнуть из груди. Её лицо, всегда такое живое и выразительное, стало абсолютно белым, восковым, как у прекрасной, но бездушной куклы.

— Нет... — выдохнула она, и это было не слово, а стон, полный такого отчаяния, будто она только что увидела, как её любимый гобелен изъеден молью. Её ноги подкосились. Она медленно, почти грациозно, сползла по резному косяку двери на пол, бесформенной грудой дорогого шелка и кружев. Грохот её падения, приглушённый ковром, прозвучал для меня финальным, совершенным аккордом в симфонии её отчаяния. Овация, маменька, браво.

Следом в дверь, чуть не снесши её с петель, врезались отец и один из стражников, могучий детина с лицом, не обременённым излишними мыслями, зато обременённым шрамом через левый глаз.

— Илэйн! — рявкнул отец, его громоподобный голос заставил вздрогнуть даже воздух в комнате и, кажется, саму пыль на полках. Его взгляд, острый как клинок, метнулся от бесформенной груды на полу ко мне. — Тая! Что случилось? Что здесь произошло?!

Он на секунду, всего на секунду, окинул комнату взглядом опытного воина и мага, ища угрозу. Чужаков нет, окно закрыто, беспорядок обычный, для меня характерный. Вывод был ясен и молниеносен: непосредственной опасности нет. Он тут же рухнул на колени рядом с матерью, тряся её за плечо.

— Илэйн, приди в себя! Дорогая, с тобой всё в порядке? Дыши глубже!

В этот момент стражник, которого все звали просто «капитан», перевёл свой туповатый, ничего не понимающий взгляд с леди Илэйн на меня. Он смотрел на мою улыбку, на мою развязную, спокойную позу, на мой насмешливый, оценивающий взгляд. Шестерёнки в его голове начали медленно, с оглушительным скрипом, поворачиваться. Прошла целая вечность, целая минута, прежде чем его лицо, обычно красное от солнца и эля, исказилось смесью животного ужаса и запоздалого прозрения. Он вытянул руку и ткнул толстым, корявым пальцем прямо в мою сторону.

— Сир! — просипел он, его голос внезапно стал тонким и дрожащим, как у испуганного ребенка. — Ваша... ваша дочь... это она!

Тугодум, как вообще в стражу попал? — с внутренним, усталым вздохом подумала я. Наверное, родственник кого-то из управителей. Или он просто очень сильно бил.

Отец резко, словно от удара кинжалом, обернулся. Его взгляд, полный тревоги, недоумения и ещё не оформившегося гнева, впился в меня. И я увидела, как в его глазах, этих знакомых до боли синих глазах, поползла трещина. Сначала — чистое, голое непонимание. Он не видел угрозы, он видел только свою дочь. Потом — удивление, смешанное с раздражением. Почему я так спокойна? Почему улыбаюсь? И наконец — шок. Медленный, леденящий, осознающий. Он не чувствовал в комнате чужого, враждебного присутствия. Но он чувствовал нечто иное. Холодный, чужеродный, отталкивающий след, тонкую нить скверны, которая вёлась ко мне. К его дочери.

Он медленно, с трудом, словно противясь собственной воле, поднялся с колен. Его мощная, атлетическая фигура, закалённая в боях и тренировках, заслонила свет из коридора, отбросив на меня длинную тень, в которой я чувствовала себя как дома.

— Тая... — произнёс он тихо, но в его сдавленном голосе была закалённая сталь, способная разрубить камень. — Что... что ты наделала? Что ты сделала?

Я встретила его взгляд без тени страха, без капли раскаяния. Внутри меня не было ни вины, ни сомнений, ни той привычной детской неуверенности, что они так долго во мне культивировали. Только спокойная, леденящая, абсолютная уверенность в своей правоте. Я была айсбергом, а их упрёки — «Титаником».

— Я? — мягко, почти невинно переспросила я, театрально приподняв бровь. — Ничего. Абсолютно ничего предосудительного. Я просто... наконец-то стала собой. Перестала притворяться. Свет не пришёл туда, куда его не ждали. Он здесь не желанный гость, он здесь — незваный и неуместный пришелец. А вот тьма... — я чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась, — а вот тьма пришла домой. И чувствует себя как никогда прекрасно. Устраивается, так сказать.

В глазах отца что-то надломилось, рухнуло с оглушительным, хоть и беззвучным, грохотом. Он видел перед собой не ребёнка, который нашалил, не девчонку-бунтарку, устроившую очередной фокус с мыльной пеной. Он видел того, кем я всегда была глубоко внутри — чужеродный, враждебный элемент в его идеальном, выстроенном по светлым канонам мире. И этот элемент только что заявил о себе во весь голос.

И в этот самый, выбранный самой судьбой момент, мой чемодан, стоявший в тени под кроватью, издал лёгкий, но отчётливый скрежет. Очень тихий, едва слышный. Но в гробовой, напряжённой тишине комнаты он прозвучал оглушительно, как удар молота по наковальне. Сейт, видимо, решил, что ему тоже нужно заявить о себе.

Взгляд отца мгновенно, с соколиной резкостью, метнулся к источнику звука. Его глаза, всегда такие ясные, сузились до щелочек, превратившись в две узкие прорези в граните его лица.

— Что это? — его голос стал тише, шёпотом, и оттого он стал в тысячу раз опаснее, чем его самый громовый рёв. — Что ты там прячешь?

— Ничего, — слишком быстро, с наигранным безразличием ответила я, и это была моя первая и, возможно, единственная ошибка за весь вечер. Слишком по-детски, слишком неубедительно. Проклятье, надо было тренироваться перед зеркалом и для таких случаев.

Он одним широким шагом преодолел расстояние до кровати, наклонился и с силой отодвинул чемодан. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, грубо щёлкнули замки, не обращая внимания на хлипкий механизм. Он откинул крышку.

И увидел Сейта. Мою костяную крысу, которая сидела на аккуратно сложенных вещах и смотрела на него своими алыми, живыми огоньками, слегка наклонив свой маленький череп набок, с почти любопытствующим видом, будто спрашивая: «А ты кто такой?»

Тишина снова стала абсолютной, густой и тяжёлой, как свинец. Казалось, даже пыль в воздухе замерла.

Затем раздался новый, душераздирающий, полный настоящего ужаса вопль. Это была мать. Она пришла в себя как раз в этот момент, и её глаза, открывшиеся на мир, увидели это — дочь, стоящую с вызывающей улыбкой, и крошечный скелетик в её чемодане. Её крик был похож на звук, который может издавать умирающая птица, попавшая в капкан.