Anastasia Ponamareva – Я - Зло по Призванию (страница 2)

Шли годы. Мне исполнилось десять. Потом одиннадцать. Двенадцать... Магия в нашем аристократическом роду, допущенном ко двору и обласканном монархом, была капризной штукой. Она просыпалась у детей в возрасте от десяти до шестнадцати лет, и далеко не у всех. У моих родителей, могущественных и уважаемых магов, дар был, а вот у родного дяди, например, — нет, и он прекрасно себя чувствовал, управляя семейными виноградниками и попивая молодое вино, с философским видом наблюдая, как остальные ломают копья над магическими трактатами.

Сначала, разумеется, все ждали с замиранием сердца. Каждое утро мать с надеждой вглядывалась в моё лицо, не почувствует ли она всплеск светлой энергии. Отец как-то попытался научить меня концентрироваться, чтобы «почувствовать внутренний огонь». Я сконцентрировалась так, что у меня загорелся занавес в моей комнате, но магия была тут явно ни при чём — просто я слишком близко поднесла свечу к ткани, пытаясь «увидеть огонь изнутри».

К моим тринадцати годам надежда стала понемногу таять, как снег под весенним солнцем. К пятнадцати её сменила тихая, всеобъемлющая резигнация. Разговоры о моём магическом будущем постепенно сошли на нет, сменившись обсуждением более приземлённых тем.

— Ничего, Аларик, — слышала я, как мать говорит отцу за утренним кофе, — зато здоровая. Умная, хоть и... своеобразная. Найдём ей хорошую партию. Герцог Глостерский, например, как-то намекал о своём младшем сыне...

— Приданое, Илэйн, придётся увеличить, — в ответ вздыхал отец, откладывая в сторону газету с придворными сводками. — Раз уж без дара... Без магии её шансы на блестящую партию, увы, невелики. Придётся компенсировать богатством. И титулом. Надеюсь, Глостерский не слишком гордится чистотой своей магической линии.

Они смирились. Они махнули на меня рукой. Их дочь, Тая, — бездарная, хоть и родовитая аристократка, «пустышка», которую теперь главное — поскорее и повыгоднее пристроить замуж, чтобы не позорила фамилию. От их былых ожиданий осталась лишь лёгкая, почти незаметная тень разочарования, которая витала в воздухе, когда мать с тоской смотрела на мои чёрные, не унаследованные от неё волосы, а отец избегал моих прямолинейных вопросов о магической теории, отделываясь фразами вроде «не время, дочка».

А потом настала та самая ночь. Мне было без нескольких недель шестнадцать. Последний рубеж, после которого надеяться было уже не на что. Вечером мать снова меня наказала, на этот раз за грандиозный «инцидент с фонтаном и жидким мылом». Мне удалось, путём нехитрых манипуляций с ингредиентами из прачечной, превратить струи нашего парадного фонтана в гигантскую, переливающуюся радугой мыльную пену. Когда огромный пузырь, достигнув критических размеров, с громким хлопком лопнул, он накрыл половину королевского сада и прибывшего с инспекцией герцога Глостерского пеной по самую седую бороду. Последствия были суровы: лишение ужина, месяц без сладкого и строжайший запрет покидать свои покои. «Чтобы подумала о своём поведении!» — сказала мать, запирая дверь. Она даже не догадывалась, насколько плодотворными окажутся эти размышления.

Я лежала в своей просторной, залитой лунным светом комнате, выдержанной в тех же душащих меня светлых тонах, и слушала, как предательски урчит пустой живот. За окном тихо шумел сад, доносился смех гостей из столовой — там шёл пир, на котором я должна была сидеть с придурковатой улыбкой, демонстрируя «непорочный свет» своей натуры какому-нибудь Глостерскому отпрыску. Мне было одиноко, злобно и до слёз горько от осознания, что я — разочарование, брак, пустое место в собственной семье. Я с наслаждением продумывала планы мести, один другого изощреннее: подменить все духи в покоях матери на вонючий рыбий жир, подпилить ножки у трона отца... Мои мысли текли мрачным, но привычным руслом.

И вдруг под полом что-то пошевелилось.

Я насторожилась. Сначала подумала — снова мыши. Старый замок, ничего удивительного. Но ощущение было иным. Я почувствовала холод. Не снаружи, от каменных плит, а изнутри, будто у меня в груди растаяла крошечная льдинка, и её холод разлился по венам. Я сглотнула, списав это на голод и нервное истощение.

Но холод не проходил. Он нарастал, пробирая до костей, до ломоты в зубах. А параллельно с ним нарастал и шорох. Тихий, сухой, отчётливый. Не похожий на шуршание мышей. Скорее, он напоминал звук, когда кто-то перебирает сухие прутики, кости... или крошечные позвонки.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я инстинктивно сжалась в комок под тонким шёлковым одеялом, натянув его с головой. Какая же я злодейка, если пугаюсь каких-то ночных звуков? Я облазила все подвалы этого замка ещё в детстве, я знала каждый потайной ход! Но этот холод... Он был не от мира сего.

Шорох становился всё громче. Он доносился из угла комнаты, из щели между плитами пола и стены. Я, затаив дыхание, медленно приподняла край одеяла и выглянула.

Из тёмной щели, с тихим скрежетом, выполз... скелет. Крысы. Крошечный, идеально сохранившийся, каждый крошечный позвонок, каждое ребро на месте. И в его пустых глазницах горели два крошечных, зловещих красных огонька, словно капли расплавленного рубина.

Он не был страшным. Он был... цельным. Завершённым. Он протопал по узорчатому ковру своими тонкими костяными лапками, направляясь прямиком к моей кровати. И странное дело — мой страх мгновенно испарился. Его сменило странное, спокойное чувство уверенности. Я не просто знала, что эта костлявая малявка не причинит мне вреда. Я знала, что это моя крыса. Так же безоговорочно, как знала, что солнце встаёт на востоке, а мать будет вздыхать при виде моего плаща.

Папа говорил, когда просыпается сила, чувствуешь всепоглощающий жар, разливающийся по телу, как у него. Мама описывала это как лёгкость, парение и тепло, наполняющее каждую клеточку. Никто — НИКТО — не предупреждал меня о леденящем, могильном холоде.

Дрожащей от волнения, но уже не от страха, рукой я медленно протянула ладонь к существу. Костяная крыса остановилась, наклонила свой маленький череп и потыкалась им в мои пальцы. Прикосновение было сухим, твёрдым и на удивление... тёплым. Тепло шло от тех самых красных огоньков.

И в тот же миг, буквально в следующее мгновение, оглушительный, пронзительный вой, которого я не слышала никогда в жизни, потряс стены замка до основания. Это был звук, от которого закладывало уши и леденела кровь. Оповещающий артефакт.

Его устанавливали у главных ворот, в церемониальном зале и в караульном помещении. Массивный хрустальный шар, настоянный на светлой магии, чья единственная функция — поднимать невыносимую тревогу, если на территорию поместья без приглашения проникал маг, использующий тёмные энергии. Сирены выли на всю округу, предупреждая о незваном, враждебном госте. О вторжении. О ЧП высшего уровня.

В замке мгновенно начался ад. Послышались крики, топот бегущей стражи, громоподобный, командующий голос отца: «Периметр! Оцепить периметр! Проверить все защитные барьеры!» Слышался испуганный визг матери, и, мне показалось, звон разбитого хрустального бокала — видимо, кто-то от неожиданности уронил его.

Я сидела на своей кровати, сжимая в ладонях костяную крысу, и холод внутри меня внезапно сменился ликующим, диким, победным торжеством. Они там, снаружи, в панике. Они искали незваного гостя. Врага, коварно проникшего извне в наш светлый, неприступный дом.

Но враг был уже здесь. Он был внутри. Он сидел на пуховой перине, в кружевной ночнушке, и улыбался во весь рот.

В семье светлых магов, целительницы и боевого мага, которые уже отчаялись, смирились и махнули на свою единственную дочь рукой, пробудился тёмный маг. Я ещё не знала, какая именно специализация меня ждёт — некромантия, пиромантия или что-то ещё более экзотическое; тёмных путей, как я смутно помнила из обрывков прочитанного, было много. Но начало было положено. Факт был налицо. Вернее, на руках.

Прижимая к груди свою первую, самодельную, воскресшую крысу, я рассмеялась. Тихим, счастливым смехом. Их бракованная дочь. Их разочарование. Их «пустышка». Теперь у меня был Дар. Дар, от которого выли сирены и который заставлял трепетать стены нашего идеального, светлого замка.

Мой путь, наконец-то, начинался. И он обещал быть восхитительно, непередаваемо, скандально тёмным.

Вкладка 2

Глава 2.

За стенами моей комнаты творился настоящий ад в аристократической упаковке. Казалось, сам воздух дрожал от сдержанной паники, превратившейся в откровенную истерику. Топот десятков ног, лязг доспехов, отрывистые команды, перемежающиеся испуганными возгласами служанок — всё это сливалось в восхитительную симфонию хаоса, музыку моего пробуждения. Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом, каждым нервом ощущая торжество происходящего. Они там, снаружи, в своем ослепительно-белом, стерильном замке, искали коварного некроманта, дерзко прорвавшего могучие защитные барьеры нашего рода, на которые отец тратил кучу денег и маны. Они рыскали по подвалам и чердакам, заглядывали в каждую вазу, в каждом углу ожидая увидеть седовласого старика с посохом из кости или зловещего типа в остроконечном капюшоне, с лицом, испещренным рунами.

А настоящий источник всего этого переполоха в это время сидел на краю кровати и с нежностью разглядывал костяную лапку, доверчиво лежавшую на его ладони. Крыска. Маленькая, идеально сохранившаяся, с двумя алыми огоньками в пустых глазницах. Моя первая и самая верная служительница тьмы. Ей, такому совершенному творению, требовалось достойное имя. Что-то звучное, краткое и несущее смысл. «Костяшка» звучало слишком просто, «Чумка» — слишком вульгарно.