Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 3)

— Если ты там… — шептала Аня, проводя пальцем по стеклу, — то почему не дашь знак?

Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

— Алло?

— Это автосервис «Восток-Авто». Ваш муж оставлял заявку на ремонт…

Аня бросила трубку, рыдая. За окном завыл ветер, и спираль на стекле вдруг вспыхнула голубым.

Она вспыхнула — и погасла.

Но осадок остался. И где-то далеко, в кристальном лесу, Максим вздрогнул во сне. Ему показалось, что кто-то позвал его по имени.

«Аня», — прошептал он, не просыпаясь. И тьма отступила ещё на миллиметр.

---

16:00. Детская.

Мила проснулась с криком:

— Мама! Папа зовёт! Ему больно, но он держится!

— Что? — Аня вбежала, спотыкаясь о коробку с игрушками.

— Вот! — девочка тыкала в новый рисунок. Максим стоял перед горой-картой, а из его запястья тянулась светящаяся нить к спирали на краю листа.

— Это я! — Мила ткнула себя в грудь. — Я его антенна! Я его держу!

Аня схватила лист. Спираль пульсировала в такт её сердцебиению.

— Боже… что происходит?

Мила посмотрела на маму своими огромными, слишком взрослыми глазами.

— Происходит то, что папа не сдастся. А я ему помогаю.

Она потерла запястье — там, где под рукавом пижамы красовалась фиолетовая спираль. Такая же, как на окне. Как на снегу. Как на рисунке.

— Мам, он вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Он обещал.

И на рисунке, который она прижимала к груди, фиолетовая спираль на запястье Максима пульсировала в такт её сердцу. Медленно. Упрямо. Живо.

Вкладка 3

Глава 3. Падение в кристальный лес

Максим открыл глаза, и мир поплыл перед ним, как размытая акварель.

Веки снова сомкнулись сами собой — свет резал глаза немилосердно, будто кто-то вогнал в зрачки раскалённые иглы. Он попытался приподняться, но тело не слушалось, прикованное к земле невидимым свинцом.

— Что за чёрт… — хрипло выдохнул он, нащупывая лоб. Пальцы наткнулись на липкую корку запёкшейся крови и вздувшуюся шишку размером с куриное яйцо. — Как будто в дверь въехал... хотя, стоп, я и въехал.

Боль пульсировала в такт сердцебиению, вытесняя мысли. Максим застонал, пытаясь собрать в кучу обрывки памяти: дождь со снегом, визг тормозов, собака, столб... Но почему вместо хмурого неба над ним — яростное солнце, слепящее сквозь незнакомые листья?

Он с трудом приоткрыл веки, щурясь. Над ним колыхались кроны деревьев, но не обычных — их ветви переливались, словно собранные из хрусталя. Листья звенели при каждом порыве ветра, будто стеклянные колокольчики. Или как посудная лавка, в которую ворвался бык.

Воздух был странно густым, сладковатым, как после грозы, но без привычного запаха асфальта. И холодным. Не так, как бывает на морозе — а так, как бывает в склепе. Мёртвым холодом. Который не пробирает до костей, а сразу заползает внутрь, в самую селезёнку, и сворачивается там клубком.

— Сотрясение, — пробормотал Максим, снова опуская голову на холодную землю. — Точно сотрясение. Сейчас приедет скорая, сделают укол, и я окажусь в палате с видом на помойку. И Аня будет ругаться, что я не пристегнулся.

Он попытался рассмеяться, но смех вышел каркающим, похожим на кашель. Во рту был вкус крови — солёный, металлический. Знакомый. Когда-то в детстве он разбил губу, упав с велосипеда, и этот вкус преследовал его неделю. Сейчас он вернулся. Как старый, незваный друг.

— Галлюцинации... — повторил Максим, с усилием приподнимаясь на локтях.

Камни под спиной казались слишком ровными, будто отполированными за тысячелетия. Или уложенными специально. Для него.

Он провёл ладонью по груди, проверяя рёбра — целы, рука двигается. Ноги тоже вроде на месте. Значит, не в коме. И не при смерти. Или это новая версия ада для вечно спешащих? Где вместо чёртей — кристальные деревья, а вместо котлов — топи?

— Эй! — крикнул он в пустоту. — Есть кто живой?

Тишина. Только звон листьев и его собственное дыхание — хриплое, прерывистое. Даже птиц не было. Даже насекомых. Только он и этот странный, стеклянный лес.

— Ну и отлично. Побуду один. Я и дома-то один, только там жена и дочь. А здесь — тишина. Благодать.

Он заставил себя сесть, превозмогая тошноту. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Максим зажмурился, досчитал до десяти — старый трюк, которому научил его отец, когда они ходили в горы. «Если тошнит — считай. Если страшно — считай. Если не знаешь, что делать — считай. Цифры никогда не врут».

Цифры не врали. Тошнота отступила.

Он открыл глаза и огляделся.

Пейзаж вокруг вызывал дикий, почти истерический диссонанс. Слева, в каких-то десяти шагах, торчал знакомый ржавый столб — тот самый, в который он врезался. Покосившийся, с облупившейся табличкой «КР 12 км». Только теперь он выглядел ещё более чуждым, чем в сером февральском утре. Здесь, среди хрустальных деревьев и фиолетовых цветов, он казался пришельцем. Гостем из другого, грубого, неправильного мира.

Справа расстилалось поле, усеянное цветами. Фиолетовыми, пульсирующими, как маленькие сердца. Они колыхались в такт несуществующему ветру, и от них исходил слабый, едва уловимый запах — не цветочный, а какой-то электрический. Как будто перед грозой.

А вдали, за лесом кристальных деревьев, возвышалась гора. Её склоны были испещрены террасами, напоминающими гигантские геодезические схемы. Максим, как геодезист, сразу это заметил: линии террас были слишком правильными, слишком геометричными. Так не бывает в природе. Это кто-то построил. Или что-то.

— Это не может быть реальностью, — сказал он вслух, проверяя себя на вменяемость. — Потому что реальность — это асфальт, бетон и серое небо. А это... это чей-то больной сон. Может, мой? Или Милы?

Он вспомнил рисунок дочери. Кристальные деревья. Фиолетовые цветы. Спираль на запястье.

— Мила... — прошептал он.

И вдруг понял.

— Я в её рисунке. Я в чёртовом рисунке моей шестилетней дочери. — Он усмехнулся, и смех вышел истерическим, с нотками безумия. — Ну, Максим, докатился. Ты теперь персонаж детской книги. Без цензуры и с рейтингом 18+.

Он полез в карман куртки за телефоном. Экран был мёртв — ни зарядки, ни связи, только чёрное стекло, отражающее его разбитое лицо. Зато пальцы наткнулись на смятый лист бумаги — детский рисунок Милы. Единорог, нарисованный фиолетовым фломастером, теперь светился едва уловимым сиянием.

— Ты меня сюда отправила? — спросил Максим у рисунка. — Или просто нарисовала, потому что увидела?

Единорог молчал. Он вообще был не разговорчивый. Только смотрел своим криво нарисованным глазом куда-то вдаль, за спину Максима. Туда, где возвышалась гора.

— Ладно, — Максим сунул рисунок обратно в карман и, шатаясь, поднялся на ноги. — Раз я здесь, значит, надо искать выход. Или вход. Или дверь. Или того, кто сможет объяснить, какого чёрта я делаю в кристальном лесу, когда должен размечать трассу и получать зарплату.

Он сделал шаг — и земля под ногами пошла волнами.

— Отлично. Просто отлично. У меня ещё и ноги не держат.

Максим ухватился за ствол ближайшего дерева. Кора под пальцами была неестественно горячей — как будто дерево горело изнутри. Или болело. Или просто не любило, когда его трогают. От прикосновения по стволу пробежала едва заметная дрожь, и листья над головой зазвенели громче, тревожнее.

— Извини, — пробормотал он, отдёргивая руку. — Не хотел нарушать твои личные границы.

Дерево не ответило. Но ветви зашевелились, заскрипели, будто перешёптывались. Максиму на мгновение показалось, что он различает слова: «чужой», «пахнет иначе», «нить».

— Ладно, понял. Уходим.

Он двинулся вперёд, туда, где за кристальными стволами угадывалась гора с террасами. Геодезистский опыт подсказывал: если заблудился — ищи возвышенность. Сверху видно больше. Сверху можно найти дорогу домой.

А если не найти — сверху хотя бы красиво умирать.

Путь через лес оказался испытанием.

Земля под ногами была неровной, усеянной острыми камнями, которые впивались в подошвы ботинок. Ветви цеплялись за куртку, оставляя на ткани длинные, рваные полосы. А воздух с каждым шагом становился всё гуще, всё слаще, и от этого кружилась голова.