Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 5)

Шипяга спустился на паутине и устроился на его плече.

— Червь, — прошептал он. — Если уснёшь — я тебя укушу.

— Укусишь — пожалеешь, — ответил Максим, не отрываясь от книги.

— Это почему?

— Потому что я ядовитый. От сарказма.

Паук замер. Потом зашипел — но в этом шипении Максиму почудилось что-то похожее на смех.

«Может, я выживу, — подумал он. — А может, просто сойду с ума. Но хотя бы не скучно».

Он читал дальше. Глава вторая: «Почему воздух хочет тебя убить». Глава третья: «Как отличить ядовитую росу от безобидной». Глава четвёртая: «Семь способов не быть съеденным местной фауной».

Весняна варила зелье, Шипяга щёлкал хелицерами, а Максим учился выживать в мире, где даже деревья были стеклянными.

И где его дочь рисовала ему дорогу домой.

Вкладка 4

Глава 4. Следы на снегу и нити на бумаге

9:30 утра. Квартира Максимовых.

Аня металась между кухней и гостиной, словно загнанный зверь в клетке. В руках — третья кружка холодного кофе, который она так и не выпила. Кофе пах горечью и безнадёгой — она заварила его час назад и забыла. Телефон, прилипший к ладони, упрямо молчал.

— Ну позвони же… — шептала она, в пятый раз за минуту нажимая на кнопку вызова. В динамике — всё те же предательские гудки. Длинные, равнодушные, как сама вечность.

В квартире было тихо. Слишком тихо для утра, когда обычно гремела посуда, шумела вода в ванной и Максим, чертыхаясь, искал свои ключи. Сейчас только холодильник гудел, да за окном ветер завывал, раскачивая голые ветки тополя.

— Мам, у тебя руки дрожат, — сказала Мила, сидя на ковре с альбомом. Она не смотрела на мать — её взгляд был прикован к рисунку, но она чувствовала. Как всегда. — Папа не слышит звонки. Там нет связи.

— Откуда ты знаешь? — Аня не узнала свой голос. Он был чужим, срывающимся, как старая гитарная струна.

— Оттуда, — Мила подняла новый рисунок.

Аня подошла, всё ещё сжимая кружку с остывшим кофе. Взглянула — и замерла.

На листе был лес. Но не обычный — деревья состояли из острых кристаллов, их ветви переливались фиолетовым и голубым. Земля была усеяна цветами, похожими на маленькие пульсирующие сердца. А в центре, на коленях, стоял Максим. Его лицо было разбито, на лбу запеклась кровь, но глаза — открыты. Он смотрел куда-то вверх, за край листа, и из его груди тянулась тонкая фиолетовая нить. Она уходила за пределы рисунка, теряясь в белизне бумаги.

— Это я, — Мила ткнула пальцем в нить. — Я его держу. Чтобы он не потерялся. Чтобы он знал, куда идти.

Аня опустилась на пол рядом с дочерью. Ноги не держали. Она протянула руку и коснулась рисунка — бумага была тёплой. Не от батареи, не от солнца. Просто тёплой. Как будто внутри неё билось сердце.

— Мила, это... это просто рисунок, — прошептала она, но в голосе не было уверенности.

— А это? — Мила закатала рукав пижамы.

На запястье, чуть выше браслета из бисера, красовалась фиолетовая спираль. Такая же, как на рисунке. Такая же, как на окне в гостиной — Аня видела её утром, но списала на иней. Спираль пульсировала — медленно, ритмично, в такт сердцебиению. Или это сердце билось в такт ей?

— Когда это появилось? — Аня схватила дочь за руку, разглядывая узор. Пальцы дрожали. Спираль под ними была тёплой. Живой.

— Когда папа упал. Я почувствовала, — Мила пожала плечами, как будто речь шла о чём-то обыденном. О разбитой коленке. О потерянной игрушке. — Сначала было больно. Вот здесь, — она коснулась своего виска. — А потом темно. А потом я увидела лес. И папу. И нарисовала.

— И спираль сама пришла?

— Сама, — Мила кивнула. — Она меня держит. Так же, как я папу. Мы связаны.

Аня смотрела на дочь и не узнавала её. В глазах Милы не было детской наивности. Была странная, пугающая уверенность. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего не знают другие. И не могут объяснить, потому что слов для этого ещё не придумали.

В дверь резко постучали. Три удара — громких, властных. От неожиданности Аня вздрогнула, расплескав остатки кофе на фартук. Тёмные капли растеклись по ткани, как кровь.

— Полиция, — раздался голос с той стороны. Глухой, усталый, с металлическими нотками.

Сердце Ани упало в желудок и замерло там ледяным комком. Она знала, что этот стук раздастся. Ждала его. И всё равно оказалась не готова.

— Иди в комнату, Мила, — сказала она, натягивая улыбку. Губы не слушались, улыбка вышла кривой, жалкой. — И возьми альбом.

— Спрятать?

— Спрятать.

Мила кивнула, прижала альбом к груди и бесшумно исчезла за дверью. Только браслет на её запястье звякнул — тонко, жалобно.

Аня глубоко вздохнула, одёрнула фартук, поправила волосы — бесполезно, они всё равно торчали во все стороны — и открыла дверь.

На пороге стояли двое. Старший — высокий, сутулый, с сединой на висках и уставшими глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться. Младший — рыжий, веснушчатый, с блокнотом в руках и взглядом, полным служебного рвения, которое ещё не вытравили годы службы.

— Анна Сергеевна Максимова? — спросил старший. Голос у него был под стать внешности — усталый, прокуренный, с хрипотцой.

— Да, — Аня вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Капитан Сорокин, — он показал удостоверение, но Аня даже не взглянула. — А это лейтенант Петров. Мы можем войти?

— Да, конечно, — она отступила, пропуская их в прихожую.

Полицейские вошли, и в квартире сразу запахло морозом, табаком и чем-то ещё — казённым, официальным. Сорокин огляделся — быстро, цепко, по-профессиональному. Заметил разбросанные в коридоре игрушки, недопитую кружку кофе на столе, приоткрытую дверь в детскую.

— Ваш муж — владелец Opel Astra 2010 года, госномер Х257КХ? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Да... что случилось? — голос Ани дрогнул.

Сорокин помолчал. Так молчат люди, которые не хотят говорить плохие новости, но вынуждены.

— Машина найдена в кювете на 12-м километре трассы «Солнечный-Рудный». Водителя в салоне нет. Следов борьбы не обнаружено.

Аня прислонилась к стене. Комната поплыла перед глазами — обои в цветочек, вешалка с куртками, зеркало, в котором отражалось её бледное, чужое лицо.

— Он... погиб? — выдохнула она.

— Следов крови немного, — Сорокин избегал её взгляда. Он смотрел куда-то в сторону, на детский рисунок, приклеенный скотчем к стене. Фиолетовый единорог. — Но есть повреждения лобового стекла. И руля. Рекомендуем проверить больницы.

— Мы уже звонили, — вступил Петров, листая блокнот. — В травматологию, в хирургию, в реанимацию. Никто не поступал с такими приметами.

Аня закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыл рисунок Милы: Максим на коленях, с разбитым лицом, в кристальном лесу. И фиолетовая нить, уходящая за край листа.

— Спасибо, — выдавила она. — Я... я позвоню, если что-то узнаю.

Сорокин кивнул. Он уже повернулся к выходу, но вдруг остановился.

— Анна Сергеевна, — он посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно. — Ваша дочь... она была дома сегодня утром?

— Да, — Аня напряглась. — А что?

— Ничего, — он покачал головой. — Просто... на месте аварии нашли странный рисунок. На снегу. Спираль. И ваш муж, кажется, увлекался... необычными вещами?

— Нет, — ответила Аня слишком быстро. — Он геодезист. Он верит только в карты и цифры.

— Ясно, — Сорокин кивнул. — Извините за беспокойство. Держите нас в курсе.

Они ушли. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Аня сползла по стене на пол. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку — на детский рисунок с единорогом. Из глаз текли слёзы — молча, без всхлипов, без звука. Просто текли, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Мам? — Мила стояла в дверях гостиной, прижимая к груди альбом. Её глаза были сухими. Слишком сухими для ребёнка, у которого пропал отец. — Это те дяди, которые ищут папу?

— Да.