Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 6)

— Они не найдут.

— Почему?

— Потому что папа не там. Он в лесу. Я же говорила.

Аня подняла голову и посмотрела на дочь. В её взгляде не было детской наивности. Была странная, пугающая уверенность. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего не знают другие. И не могут объяснить, потому что слов для этого ещё не придумали.

— Мила, — сказала Аня, с трудом поднимаясь на ноги и садясь на корточки перед дочерью. — Ты правда его видишь?

— Правда, — Мила кивнула. — И слышу. Он говорит, что ему больно. Вот здесь, — она коснулась своего виска, там же, где у Максима была рана. — И здесь, — она коснулась груди. — Но он не сдаётся. Он идёт. Он ищет выход.

— Какой выход?

— Домой, — Мила улыбнулась. Улыбка вышла светлой, почти счастливой. — Куда же ещё?

Аня обняла дочь, прижала к себе так сильно, что Мила пискнула. Но не вырывалась. Стояла, уткнувшись лицом в мамино плечо, и гладила её по спине своей маленькой ладошкой.

— Мам, ты только не бойся, — прошептала Мила. — Он вернётся. Я его держу. Крепко-крепко. Как ты меня, когда я падаю с качелей.

Аня молчала. Она боялась. Боялась за Максима, за Милу, за себя. Боялась, что сходит с ума. Боялась, что её шестилетняя дочь знает что-то, чего не знают взрослые, и это что-то — правда.

Но больше всего она боялась, что Мила права. И что Максим действительно где-то там, в кристальном лесу, идёт домой. А она сидит здесь и ничего не может сделать.

---

11:00. Кабинет следователя Сорокина.

В кабинете пахло пылью, старым кофе и безнадёгой. На столе громоздились папки, в углу мигал монитор старого компьютера, а на подоконнике чах кактус, который Сорокин забывал поливать третий месяц.

— Вы говорите, камеры на трассе не работали? — Аня впилась ногтями в деревянный подлокотник стула. Ей казалось, что она здесь уже вечность. Что этот кабинет, этот запах, этот усталый следователь — всё это часть какого-то дурного, затянувшегося сна.

— Там ремонт освещения, — Сорокин листал дело, не глядя на неё. — Провода меняют. Камеры отключены уже неделю. Но мы нашли следы экстренного торможения. И... кое-что странное.

Он достал из папки фотографию и протянул ей.

Аня взяла снимок. Руки дрожали. На фото — смятый Opel, уткнувшийся в сугроб. Лобовое стекло разбито, двери открыты. А рядом, на нетронутом снегу — идеальная спираль. Диаметром метра три. Без следов, без отпечатков, только углубление, будто кто-то вдавил узор в лёд огромной печатью.

— Это что, рисунок? — Аня потянулась к снимку, провела пальцем по глянцевой поверхности.

— Не знаем. Снег под спиралью… не тает. Даже днём. Даже под солнцем. Мы вызывали эксперта из областного центра. Он сказал, что это не кристаллическая решётка обычного льда.

— А какая?

— Он не смог ответить, — Сорокин впервые посмотрел ей прямо в глаза. — Сказал, что структура напоминает... органическую. Как будто снег стал частью чего-то живого.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит компьютер и как за стеной кто-то монотонно стучит по клавиатуре.

— Капитан Сорокин, — сказала Аня, и голос её прозвучал глухо, чуждо. — Вы верите в чудеса?

Сорокин поднял бровь. Он откинулся на спинку стула, достал из кармана помятую пачку сигарет, повертел в пальцах и убрал обратно.

— Я верю в улики, Анна Сергеевна. А улики говорят, что ваш муж жив. Потому что если бы он погиб — мы бы нашли тело. Или хотя бы его... — он осёкся. — В общем, нашли бы.

— Или его не оставили, — прошептала Аня.

— Что?

— Ничего. Спасибо. Я пойду.

Она встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти — ровно, не шатаясь, как будто ничего не случилось.

— Анна Сергеевна, — окликнул её Сорокин, когда она уже взялась за дверную ручку. — Ваша дочь... она нормально переносит стресс?

Аня замерла. Спина напряглась, пальцы сжались на холодном металле ручки.

— Да. А что?

— Ничего. Просто... — он замялся, подбирая слова. — Если она начнёт видеть или слышать что-то странное — обратитесь к детскому психологу. Дети иногда так справляются с горем. Рисуют. Придумывают. Это нормально.

— Спасибо за совет, капитан, — Аня вышла, не оборачиваясь.

Она шла по коридору, и шаги гулко отдавались в пустоте. «Если бы ты знал, капитан, — думала она. — Если бы ты знал, что моя дочь не справляется с горем. Она справляется с реальностью. С той реальностью, в которой ты отказываешься верить, потому что она не укладывается в твои улики».

---

14:00. Квартира Максимовых.

Мила спала, прижав к груди альбом. Её лицо было спокойным — детским, беззаботным, как будто ничего не случилось. Как будто отец просто задержался на работе, а не исчез в никуда вместе с машиной и ржавым столбом. Спираль на её запястье мерцала в полумраке — медленно, ритмично, как маяк в ночи.

Аня сидела у окна, глядя на улицу. Там, за стеклом, шёл снег — редкий, колючий, февральский. Он ложился на подоконник, на карниз, на ветки тополя, и в его белизне терялись очертания привычного мира.

На стекле, прямо перед её лицом, пульсировала спираль. Фиолетовая. Такая же, как на рисунке Милы. Как на снегу, где нашли машину. Как на запястье дочери. Она появилась сегодня утром — Аня проснулась и увидела её. Сначала подумала, что это иней. Потом — что галлюцинация. Потом — что она сходит с ума.

Теперь она просто смотрела.

— Если ты там… — шептала Аня, проводя пальцем по холодному стеклу. Спираль под её прикосновением вспыхнула ярче, на мгновение осветив комнату. — Если ты жив... почему не дашь знак? Почему молчишь?

Телефон завибрировал. Аня вздрогнула, схватила трубку. Незнакомый номер.

— Алло?

— Это автосервис «Восток-Авто», — раздался равнодушный мужской голос. — Ваш муж оставлял заявку на ремонт подвески. Машина у нас, но мы не можем с ним связаться. Когда ему будет удобно подъехать?

Аня бросила трубку. Телефон упал на пол, экран погас. Она сидела, глядя в одну точку, и по щекам текли слёзы — молча, без всхлипов. За окном завыл ветер, и спираль на стекле вдруг вспыхнула голубым.

Она вспыхнула — и погасла.

Но осадок остался. И где-то далеко, в кристальном лесу, Максим вздрогнул во сне. Ему показалось, что кто-то позвал его по имени.

«Аня», — прошептал он, не просыпаясь. И тьма отступила ещё на миллиметр.

---

16:00. Детская.

Мила проснулась с криком:

— Мама! Папа зовёт! Ему больно, но он держится!

— Что? — Аня вбежала, спотыкаясь о коробку с игрушками. В комнате было темно — шторы задёрнуты, только ночник горел в углу, отбрасывая на стены причудливые тени.

— Вот! — девочка тыкала в новый рисунок.

Аня включила свет и замерла.

На листе был Максим. Он стоял перед горой, испещрённой террасами, похожими на геодезические схемы. Его лицо было разбито, одежда изорвана, но глаза горели. А из его запястья тянулась светящаяся нить — фиолетовая, пульсирующая, — и уходила к спирали на краю листа.

— Это я! — Мила ткнула себя в грудь. — Я его антенна! Я его держу! Он меня слышит, а я — его!

Аня схватила лист. Бумага была тёплой. Живой. Спираль на рисунке пульсировала в такт её сердцебиению — или это сердце билось в такт спирали?

— Боже… что происходит? — прошептала она.

Мила посмотрела на маму своими огромными, слишком взрослыми глазами.

— Происходит то, что папа не сдастся. А я ему помогаю. Он идёт к горе. Там что-то важное. Он должен дойти.

Она потерла запястье — там, где под рукавом пижамы красовалась фиолетовая спираль. Такая же, как на окне. Как на снегу. Как на рисунке.