Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 8)

Аня кивнула и вышла из комнаты. Вернулась через минуту, держа в руках альбом Милы — потрёпанный, с наклейками единорогов и звёздочек.

— Вот, — она протянула его Сорокину. — Только осторожно. Она очень дорожит.

Сорокин открыл альбом.

Первый рисунок: кристальные деревья, фиолетовые цветы, и мужчина в каске, стоящий на коленях. Из его груди тянется нить, уходящая за край листа.

Второй: гора с террасами, похожими на геодезические схемы. Мужчина идёт к ней, спотыкаясь, падая, но поднимаясь.

Третий: тот же мужчина сидит в избушке, перед ним — старуха с клыками, а на плече — огромный паук. Мужчина читает книгу.

Четвёртый: спираль. Огромная, фиолетовая, пульсирующая. И мужчина, стоящий в её центре, смотрит куда-то вверх, за край листа. На его лице — боль. И надежда.

Сорокин закрыл альбом. Руки дрожали.

— Это... это просто рисунки, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно.

— Да, — Аня кивнула. — Просто рисунки. Только вот Максим в них — живой. И Мила говорит, что он идёт домой. И я... я ей верю.

— Во что?

— В то, что он вернётся, — она посмотрела ему в глаза. — А вы верите, капитан?

Сорокин молчал. Он смотрел на альбом, на спираль, на мужчину в центре. И впервые за много лет не знал, что ответить.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я хочу узнать.

Он встал, попрощался и вышел. Уже в дверях обернулся.

— Анна Сергеевна... я проверю «ТрастПроект». Они владеют участком. Может, у них есть свои архивы.

— Спасибо, капитан.

— Не благодарите. Я ещё ничего не сделал.

Он вышел в промозглый февральский вечер. Сел в машину, включил зажигание, но не трогался. Смотрел на снег, на редкие огни окон, на серое небо. В голове крутилось: столб, спираль, рисунки, «папа, а почему он грустный?».

Он достал из кармана помятую пачку сигарет. Повертел в пальцах. И закурил — впервые за три года.

Дым был горьким, едким, чужим. Но сейчас — самым правильным.

Вкладка 6

Глава 6. Гость в хижине

Мир Максима. Сумерки.

Максим стоял, прислонившись к дереву, и пытался унять дрожь в коленях. Воздух был густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие странной смесью запахов — сладкой гнили, дыма и чего-то острого, словно раскалённый металл.

Он сжал ладони, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь убедить себя, что это сон. Или бред. Или ад.

Но ствол за спиной был слишком реальным: шершавая кора впивалась в плечи, а корни под ногами шевелились, как спящие змеи. Максим чувствовал их движение — медленное, едва уловимое, но неотвратимое.

Он отпрянул, споткнулся о камень и упал, ударившись локтем о землю. Боль пронзила руку, резкая и ясная — такая, какую невозможно выдумать.

— Не может быть... — прошептал он, вглядываясь в сумрак.

Деревья вокруг смыкались в чёрные арки, их ветви скрипели, будто перешёптывались. Вдали мерцали огоньки — не жёлтые, как у фонарей, а синеватые, как болотные огни. Они то вспыхивали, то гасли, словно дышали.

— Если это сон, то пора просыпаться, — сказал он вслух. — Если это бред — то пора к врачу. Если это ад... — он усмехнулся. — Ну, значит, я не зря грешил. Хотя, если честно, грешил я в основном по мелочи. На красный свет проезжал. На жену ворчал. Три рубля на бензине экономил. Не тянет на ад, по-моему. Так, чистилище. С испытательным сроком.

Он двинулся на свет. Ноги подкашивались, голова кружилась, но он шёл. Потому что стоять на месте было страшнее.

Внезапно впереди мелькнул свет — жёлтый, тёплый, человеческий. Избушка. С распахнутым окном, откуда струился дымок — не сизый, как от костра, а зеленоватый, пахнущий травами и чем-то ещё, неуловимо знакомым.

— Ну, наконец-то, — выдохнул Максим. — Цивилизация. Или её местный аналог.

Он побежал, спотыкаясь, не замечая, как колючки рвут джинсы. Влетел в дверь, хватая ртом воздух.

Внутри пахло травами, воском, старой древесиной и чем-то ещё — тёплым, живым, как в доме, где давно живут. У печи, сложенной из грубых, потемневших от времени камней, стояла старуха и помешивала котёл. Её платье было сшито из лоскутов мха — живого, зелёного, с крошечными цветами, которые распускались и увядали прямо на глазах. В седых, спутанных волосах запутались сухие веточки и перья неизвестных птиц. А в глазах — глубоких, как колодцы, — светились зелёные искорки.

— Заблудился, путник? — она улыбнулась, и во рту блеснули клыки. Не вампирские, не хищные — просто нечеловеческие. Словно у неё были зубы зверя, но улыбка — человека.

Максим отшатнулся, ударившись о притолоку. Затылок взорвался болью, перед глазами поплыли цветные круги.

— Ты кто?

— Хозяйка, — старуха усмехнулась, и в её голосе прозвучал скрип старого дерева. — А ты — червь, влезший в мой сад. Вопрос в том, живой или мёртвый. Или что-то среднее, что бывает чаще всего.

— Я живой, — Максим выпрямился, стараясь не смотреть на её клыки. — Насколько это возможно в кристальном лесу, где деревья из стекла, а воздух хочет меня убить.

— Живой, говоришь? — старуха подошла ближе, принюхалась. От неё пахло землёй после дождя, старыми книгами и чем-то острым, как хвоя. — Пахнешь страхом. И тоской. И... — она склонила голову набок, и зелёные искорки в её глазах вспыхнули ярче. — Странной нитью. Фиолетовой.

Она протянула руку к его груди. Пальцы были длинными, узловатыми, с ногтями, похожими на когти. Максим отшатнулся.

— Не трогай.

— И не собиралась, — старуха фыркнула. — Не люблю чужие игрушки. У каждой нити свой хозяин. Но тебя привела сюда не я. И не моя воля.

— А чья?

— Твоей дочери, — она усмехнулась. — Или той, кто держит тебя на ниточке. Она сильна, твоя девочка. Даже не знает, насколько.

Максим замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее.

— Откуда ты знаешь про дочь?

— Я знаю многое, червь. И мало что из этого тебе понравится. — Она указала на грубо сколоченный стул у стола. — Садись. Есть будешь?

— Нет.

— Зря. В этом мире еду получают трудом. А у тебя впереди много работы. Голодным ты долго не протянешь. А мне не нужен дохлый ученик.

— Какой работы?

— Той, что вернёт тебя домой, — старуха усмехнулась. — Или убьёт. Посмотрим. Обычно бывает и то, и другое.

Максим сел. Потому что ноги не держали. И потому что выбора у него не было. Стул под ним заскрипел, но выдержал.

— Меня зовут Весняна, — сказала старуха, помешивая котёл. От варева поднимался зеленоватый пар, пахнущий горькими травами и чем-то сладким, как мёд. — А это — Шипяга.

С потолка, на тонкой, но прочной паутине, спустился паук. Огромный, размером с небольшую собаку. Чёрно-оранжевый, мохнатый, с восемью глазами-бусинами, которые смотрели в разные стороны, но при этом все — на Максима.

— Червь, — прошипел он. Голос был похож на шелест сухих листьев. — Воняет. Страхом. И ещё... бензином?

— Взаимно, — ответил Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — От тебя пахнет... паутиной. И чем-то кислым.

Паук замер. Потом повернулся к Весняне, и его глаза-бусины блеснули.

— Мне нравится этот. Можно его съесть позже?

— Позже, — кивнула старуха. — Но не сейчас. Сначала — работа. Он должен выучиться. Или умереть, пытаясь.

— А если он умрёт? — с надеждой спросил Шипяга.

— Тогда съешь. Но сначала — работа.

Максим сжал кулаки. Ногти впились в ладони.