Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 15)
— Ты пойдёшь со мной?
— А ты думал, я тебя брошу? — паук фыркнул. — Я же обещал Весняне присмотреть. И потом... ты без меня пропадёшь.
— Спасибо.
— Не за что. Просто не умирай. Я не люблю, когда мои черви умирают.
Максим усмехнулся. Сделал глубокий вдох. Воздух был другим — более сухим, более резким, пахнущим чем-то металлическим и одновременно сладким.
Он посмотрел на свои руки. Они были в шрамах, в следах от росы, в въевшейся грязи. Руки человека, который прошёл через лес и выжил. Руки, которые держали дочь, когда она была совсем крохой. Руки, которые обнимали жену в те редкие моменты, когда он позволял себе быть нежным.
«Я иду», — подумал он.
И шагнул вперёд — туда, где заканчивался лес и начиналась равнина.
Шипяга на плече замер, настороженно оглядывая горизонт. Серебристый мох пружинил под ногами, приглушая шаги. Ветер трепал волосы, нёс запахи — чужие, незнакомые, но пока не враждебные.
Нить в груди пульсировала — тепло, ровно, уверенно.
— Чувствуешь? — спросил паук.
— Да, — Максим кивнул. — Там, впереди. Кто-то есть.
— Стражи. Они знают, что ты идёшь. Ждут.
— Нападут?
— Если лес позволил тебе выйти — значит, пока нет. Но будь готов. Они проверяют. Испытывают. Тех, кто достоин дойти — пропускают. Тех, кто нет...
— Понятно, — Максим сжал кулаки. — Значит, будем доказывать.
Он шёл вперёд. Равнина казалась бесконечной, море серебристого мха уходило за горизонт. Но где-то там, впереди, возвышалась гора. Его цель. Его путь домой.
Где-то далеко, в другом мире, Мила в этот самый момент дорисовывала новый рисунок. На листе оживала равнина, серебристый мох, маленькая фигурка человека с тёмным пятном на плече. И гора вдали.
— Мам, — позвала она. — Смотри. Папа вышел. Он идёт.
Аня подошла, взглянула на рисунок. И впервые за долгое время улыбнулась — не натянуто, не через силу. По-настоящему.
— Иди, — прошептала она. — Мы ждём.
И где-то там, на границе леса и равнины, Максим вдруг почувствовал тепло. Нить в груди запульсировала быстрее, ярче. Как ответ. Как «мы с тобой».
Он улыбнулся.
И пошёл дальше.
Вкладка 11
Глава 11. Тень на Пороге Вечности
Хижина Весняны. Сумерки. В тот самый вечер, когда Максим ушёл.
Дождь стучал по крыше — не громко, но настойчиво, как чьи-то костлявые пальцы, пытающиеся выцарапать путь внутрь. Воздух в хижине был густым от запаха сушёных кореньев, дыма очага и новой ноты. Слабой, едва уловимой, но неумолимой.
Запах увядания.
Не просто тлена — увядания самой силы, сдерживавшей хаос на этой окраине миров.
Весняна сидела у огня. Её фигура, обычно монолитная в платье из векового мха, казалась съёжившейся, словно высохший гриб. Руки, вечно занятые — режущие, мешающие, плетущие — лежали на коленях. Пальцы, узловатые и сильные, как корни дуба, теперь предательски дрожали, выдавая немыслимую слабость.
Максим ушёл несколько часов назад. Она слышала, как затихали его шаги. Как лес принял его — неохотно, но принял. Как Шипяга, вопреки всему, ушёл с ним.
Она осталась одна.
Впервые за столетия — по-настоящему одна.
Весняна смотрела сквозь тлеющие угли, в бездонный колодец памяти. Туда, где время текло не рекой, а густой, чёрной патокой, засасывающей.
— Старая кожа, — прошептала она. Голос — скрип несмазанных жерновов, перемалывающих кости веков. — Да. До дыр. До просветов. Знаешь, сколько таких кож я сменила? — она обращалась к пустоте, к теням, к самой себе. — Сбилась со счёта. Как и со счёта тех, кто приходил меня стереть с лица миров.
Горькая усмешка искривила её губы, обнажив жёлтые клыки.
— Орден Хаоса. Помнишь? Те проклятые башни из чёрного базальта, где воздух густел от страха, как кисель? Где мы поклонялись Тому-Чье-Имя-Режет-Язык? Где жертвоприношение было искусством?
Она замолчала, её взгляд стал остекленевшим, устремлённым в прошлое.
— Искусством продления агонии. Не просто убить. О, нет. Выцедить весь страх, всю боль по капле. Как из спелого плода. Чтобы божество пило не смерть, а предвкушение, ужас, безысходность. И чтобы жертва не уходила — держать её на самом краю, где жизнь и смерть сливаются в один бесконечный вопль.
Она резко сжала дрожащие пальцы, костяшки побелели.
— Я была мастером. Ядоделом от Бога, которого боялись даже демоны. Знаешь, какой яд заставляет сердце биться тысячу ударов в минуту, пока сознание тонет в адреналиновом кошмаре? Знаешь, какой гриб превращает нервы в оголённые провода под током? Я знала. И использовала. Во славу Неназываемого.
Она замолчала. Огонь потрескивал. Дождь всё стучал.
— А потом мне стало скучно. Представляешь? Скучно служить вечному Ужасу! Скучно лить боль в ненасытную пасть! Захотелось своего. Решений. Воли. Не по указке старших червей в мантиях из спрессованного отчаяния.
Её усмешка стала лезвием изо льда и желчи.
— Глупая была. Молодая. Думала, яд решает всё. Приготовила пиршество для ордена. «Пир Вечной Свободы», ха! Самый изысканный коктейль из паралича, галлюцинаций и медленного растворения души в собственной желчи. Подала. Но не все пришли на пир! Старейшины заседали в Башне Смерти, вне досягаемости пара. А на остальных яд подействовал не так, как планировалось. Кто-то просто сдох быстро. Кто-то сошёл с ума и начал резать соседей. Кто-то выжил. Выжил и возненавидел.
Она провела дрожащей рукой по лицу.
— Сколько их гналось за мной? Легион? Армия? Охотники Хаоса, демоны по контракту, фанатики, жаждущие искупить свою недосмотренность моей головой. Сколько раз меня разрывали на части? Сжигали? Топили в Тартаре? Замораживали в сердце ледяных пустошей?
Она махнула рукой. Жест был исполнен бесконечного, усталого презрения.
— Счёт потерян. Бессмертие — отличная мишень для тренировки. Каждый раз я восставала из пепла, сильнее, злее, циничнее. Научилась прятаться здесь, у края Болот Вечного Шёпота. Завела садик — она кивнула в сторону двери, за которой шумел дождь, — милых цветочков. Чтобы напоминать себе, откуда я вышла. И чем пахнет истинная боль.
Она снова посмотрела на свои руки. Дрожь стала очевидной, унизительной.
— Силы… они не уходят. Они вытекают. Как песок из дырявого мешка. Не потому что слабею. Потому что УСТАЛА. Устала держать этот проклятый узел реальности! Держать сад, чтобы он не сожрал округу! Держать знание, которое разъедает душу, как кислота!
Она выплюнула следующее слово, как гнилой орех:
— Бессмертие… это не дар. Это самая изощрённая ПЫТКА! Вечное падение в колодец без дна, где стены — из лезвий воспоминаний, а воздух — из пыли сожжённых надежд! И с каждым веком — ХОЛОДНЕЕ!
Тишина. Только треск углей и стук дождя.
Она сгорбилась, словно невидимый груз веков вдавил её в кресло.
— Я устала, — прошептала она, и голос её был просто старым, надтреснутым, лишённым магии и злобы — голосом дряхлой старухи у костра. — Устала падать. Устала держать. Устала помнить каждый проклятый вопль, каждую каплю страха, каждую попытку меня уничтожить и каждый раз восставать.
Она посмотрела в окно, на струи дождя, смывающие грязь с кристальных листьев её Сада Ужасов — сада, ставшего памятником её прошлому и тюрьмой для её настоящего.
— Хочется тишины. Посмотреть, как другой несёт ношу. Даже если это самонадеянный червь. — Она горько усмехнулась. — Он будет нести. Потому что я поставлю его на цепь долга, сильнее любой из тех, что носил орден. И потому что это будет последний, самый изощрённый яд, что я приготовила. Яд бессмертия и ответственности. Пусть попробует его на вкус.
Она закрыла глаза.
— Наименее отвратительный гвоздь для моего вечного гроба, — прошептала она. — И интересный. Последняя искра перед темнотой. Ирония судьбы — бывшая жрица Хаоса ищет преемника в циничном черве, мечтающем о домашнем уюте.
Она открыла глаза. В них больше не было зелёных искр. Только решимость обречённого, выбирающего форму своей казни.
— Когда вернётся… — она говорила в пустоту, но слова её были тяжелы, как каменные плиты. — Начнём Передачу. Он будет платить. Кровью. Свободой. Частью своей хрупкой человеческой души. Как платила я. Как платит каждый, кто хоть на миг прикоснулся к вечности и не сгорел.
Она усмехнулась, и в усмешке этой была вся горечь, весь сарказм, вся невыплаканная боль тысячелетий.
— Посмотрим, останется ли в нём место для шуток после первого же глотка из этого кубка. Посмотрим. И посмеёмся вместе, если останутся силы.