Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 14)

Ей снился лес. Кристальные деревья, фиолетовые цветы, гора вдалеке. И папа. Он сидел у костра, а на его плече дремал большой чёрно-оранжевый паук.

— Папа, — позвала она.

Он поднял голову. Увидел её. Улыбнулся.

— Мила. Ты как?

— Я в порядке. Они ушли. Я им сказала. Они не поверили, но ушли.

— Знаю. Чувствую. Ты молодец.

— Пап, ты вернёшься?

— Вернусь. Обещаю. Держи меня.

— Держу. Крепко.

Он протянул руку. Она — свою. Их пальцы почти соприкоснулись — и сон растаял.

Мила открыла глаза. В комнате было темно, только ночник горел в углу. Она посмотрела на своё запястье — спираль пульсировала, тёплая и живая.

— Я держу, пап, — прошептала она. — Возвращайся.

И снова закрыла глаза.

Утро.

Аня проснулась рано. Подошла к окну. На стекле — спираль. Фиолетовая, пульсирующая, живая. Она смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала страха. Только странное, тёплое чувство.

Она коснулась стекла пальцем. Спираль вспыхнула ярче — и погасла. Оставив после себя только каплю влаги.

— Возвращайся, — прошептала Аня. — Мы ждём.

И где-то далеко, в кристальном лесу, Максим открыл глаза. Нить в его груди запульсировала теплом.

— Я иду, — сказал он. — Держитесь.

Вкладка 10

Глава 10. Граница, или Первый шаг в неизвестность

Утро началось с тишины — той особенной, густой, какая бывает только перед важными событиями. Максим проснулся, сел на лежанке и сразу понял: сегодня.

Свет, просачивающийся сквозь кристальные кроны, был зеленоватым, как будто проходил сквозь толщу воды. Он ложился на деревянные стены избушки причудливыми узорами, заставляя их мерцать, как драгоценные камни.

Шипяга спал на потолке, свесив мохнатые лапы. Его глаза были закрыты — все восемь. Максим впервые видел паука спящим, и это зрелище было почти умиротворяющим. Если забыть, что это существо размером с собаку и с ядовитыми хелицерами.

Весняна стояла у печи, но не помешивала своё вечное варево. Просто смотрела в огонь, и в её зелёных глазах плясали отражения пламени. В избушке пахло травами, дымом и чем-то ещё — тревожным, как предчувствие.

— Пора? — спросил Максим, разминая затёкшие плечи.

— Пора, — кивнула она, не оборачиваясь. — Ты готов. Насколько вообще можно быть готовым к тому, что тебя ждёт.

— А что меня ждёт?

— Равнина, — она повернулась. В её глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то похожее на... грусть? Или гордость? — Потом предгорья. Потом сама гора. На каждом этапе — свои испытания. Свои стражи. Свои уроки. Я научила тебя основам. Остальное — сам.

Шипяга проснулся, спустился с потолка на своей тонкой, но прочной паутине и устроился на плече Максима. Тёплый, тяжёлый, привычный.

— Червь, — прошептал он. — Ты уже не так воняешь страхом. Это прогресс.

— Спасибо. Ты тоже не так сильно воняешь паутиной.

— Я вообще не воняю. Я благоухаю.

— Конечно, — Максим усмехнулся. — Благоухаешь. Как старый носок.

Шипяга щёлкнул хелицерами, но ничего не ответил. Кажется, он тоже понимал: момент серьёзный. Даже для паука.

Весняна подошла, встала напротив. Максим поднялся. Они смотрели друг на друга — древняя ведьма, прожившая тысячелетия, и уставший геодезист, который ещё недавно экономил три рубля на бензине.

— Ты изменился, Максим, — сказала она, и он вздрогнул: она впервые назвала его по имени. — Когда ты пришёл, ты был сломан. Уставший. Потерянный. Ты нёс в себе столько страха и тоски, что лес чуть не отверг тебя. Но сейчас... — она коснулась пальцем его груди, там, где пульсировала фиолетовая нить. — Сейчас ты — отец, который идёт к дочери. Это самая сильная магия. Береги её.

— Буду, — пообещал Максим. — Спасибо. За всё.

— Не благодари раньше времени, — она усмехнулась, и жёлтые клыки блеснули. — Впереди самое трудное. Но я верю: ты дойдёшь.

Она протянула ему небольшой мешочек.

— Здесь еда на первое время. Вода. И... — она замялась, что было совсем на неё не похоже, — ...одна вещь. Откроешь, когда будет совсем плохо. Не раньше.

Максим взял мешочек. Он был лёгким, но почему-то ощущался тяжёлым.

— Что там?

— Сказала же — откроешь, когда будет плохо, — Весняна фыркнула. — Ты всегда такой непонятливый или только со мной?

— Только с тобой, — Максим улыбнулся. — Ты вдохновляешь.

— Наглец, — она покачала головой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Иди. Лес ждёт. И не оглядывайся. Оглядываются только те, кто сомневается. А ты не сомневаешься.

Максим кивнул, взял свой нехитрый скарб — флягу с водой, остатки еды, книгу, которую Весняна разрешила взять с собой. И вышел.

У порога обернулся. Весняна стояла у печи, снова глядя в огонь. И ему показалось — или на её щеке блеснула слеза?

— Иди, — повторила она, не оборачиваясь. — И помни: ты не просто идёшь домой. Ты несёшь то, что я тебе дала. Не урони.

Максим не понял, о чём она. Но запомнил.

Он шагнул за порог.

Лес встретил его тишиной. Но теперь он слышал её иначе — не как пустоту, а как дыхание огромного живого существа. Деревья тянули к нему ветви, и в их звоне ему слышалось: «Иди. Мы запомнили тебя. Мы будем ждать».

Шипяга сидел на плече, свесив лапы, и молчал. Это было непривычно — обычно паук комментировал каждый шаг. Но сегодня он тоже чувствовал важность момента.

Они шли несколько часов. Максим больше не спотыкался о корни — он научился чувствовать их, предугадывать. Он больше не пугался теней — он знал, какие из них опасны, а какие просто игра света. Он стал частью этого леса. Чужой, но принятой.

Он думал о Миле. О том, как она сказала во сне: «Я держу тебя, пап». О том, как её маленькая рука почти коснулась его. О рисунках, которые она рисовала, не зная, что рисует правду.

Он думал об Ане. О её усталых глазах, о её молчаливом терпении, о том, как она ждала его каждый вечер, даже когда он возвращался за полночь, пахнущий бензином и усталостью. Он никогда не говорил ей, как сильно её любит. Просто не умел. Слова застревали в горле, заменяясь шутками, сарказмом, обещаниями починить кран.

«Я вернусь, — думал он. — И скажу. Всё скажу. Даже если слова будут корявыми. Даже если голос сорвётся. Я скажу».

Нить в груди пульсировала — тепло, ровно, как второе сердце. Как обещание.

К полудню деревья начали редеть. Кристальные кроны, смыкавшиеся над головой сплошным сводом, теперь пропускали больше света — зеленоватого, струящегося, как вода. Воздух стал суше, ветер — сильнее. В нём появились новые запахи: незнакомые, чужие, но не враждебные.

— Граница, — прошептал Шипяга. — Дальше — равнина.

Максим вышел на опушку и замер.

Перед ним расстилалась бескрайняя равнина. Покрытая не травой, а чем-то вроде серебристого мха, который колыхался волнами под ветром. Мох светился — слабо, едва заметно, как будто впитал лунный свет и теперь отдавал его обратно. Вдали, на горизонте, возвышалась гора — та самая, с террасами, похожими на геодезические схемы. Она казалась ближе, чем раньше, но всё ещё недостижимо далёкой.

Максим смотрел на неё и чувствовал странное, необъяснимое волнение. Не страх. Предвкушение. Как будто там, на вершине, его ждало что-то важное. Не только дорога домой. Что-то ещё. Что-то, чего он пока не понимал.

— Красиво, — выдохнул он.

— Опасно, — поправил Шипяга. — На равнине нет укрытий. Там водятся другие твари. И стражи. Много стражей.