Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 13)

— Мила, — прошептал он. — Что там у вас?

Ответа не было. Только лес звенел кристальными листьями, и Шипяга на плече шевелил лапами.

— Червь, — прошипел паук. — Твоя нить дрожит. Что-то не так?

— Не знаю, — ответил Максим. — Но чувствую: там, дома, что-то произошло. Что-то... хорошее? Или плохое? Не пойму.

— Хорошее, плохое, — проворчал Шипяга. — Какая разница? Главное — идти. Дойдёшь — узнаешь.

Максим кивнул. И пошёл дальше. В глубь леса. К горе. К дому.

Вкладка 9

Глава 9. Отголоски, или Как научиться верить

Вечер опустился на квартиру Максимовых, как тяжёлое, влажное одеяло. За окнами стемнело рано — февраль не баловал светом. Ветер завывал в проводах, раскачивал голые ветки тополя, швырял в стекло пригоршни колючего снега.

Аня сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую кружку с чаем. Чай она заварила час назад и забыла выпить. Мысли плавали где-то далеко — там, в кристальном лесу, где её муж шёл сквозь стеклянные деревья с пауком на плече.

После ухода Сорокина прошло два часа. Два часа тишины. Мила ушла в свою комнату, сказала, что хочет порисовать. Аня не мешала. Она сама нуждалась в тишине, чтобы переварить всё, что случилось.

Опека. Эти двое — холодные, уверенные в своей правоте. Их глаза, полные недоверия, когда Мила говорила об отце. И то, как дочь выпроводила их — не силой, не магией, а словами. Просто словами и взглядом.

«Они вернутся, — думала Аня. — Обязательно вернутся. С полицией. С психиатрами. С теми, кто захочет изучить Милу, как подопытного кролика».

Она потёрла виски. Голова раскалывалась.

— Мам?

Мила стояла в дверях кухни. В своей любимой пижаме с единорогами, с альбомом под мышкой. Волосы растрёпаны, глаза уставшие, но спокойные.

— Ты чего не спишь? — Аня попыталась улыбнуться.

— Не могу. Мысли мешают. — Мила забралась на соседний стул, положила альбом на стол. — И папа волнуется. Я чувствую. Его нить дрожит.

— Что ты чувствуешь?

— Не знаю. Как будто он спрашивает: «Что случилось? Вы в порядке?» А я не могу ответить. Только показывать.

Аня протянула руку и накрыла ладошку дочери своей. Мила была тёплой. Всегда тёплой, даже когда в квартире было холодно. Как будто фиолетовая спираль на её запястье согревала изнутри.

— Ты сегодня... ты была удивительной, — сказала Аня. — Я испугалась. Но и гордилась. Одновременно.

— Я сама испугалась, — призналась Мила. — Когда они сказали, что заберут меня. Я не знала, что делать. А потом вспомнила папу. И его слова. И просто... сказала. И они ушли.

— Ты могла бы показать им. Спираль. Рисунок. Как в тот раз, когда...

— Нет, — Мила покачала головой. — Папа говорил: «Не показывай чужим то, что они не готовы увидеть. Они либо испугаются, либо захотят отнять». Я запомнила.

Аня сжала её руку. Максим. Он всегда знал, что говорить. Даже сейчас, когда его не было рядом, его слова защищали их.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе. Ты, я и... папа.

— И папа, — Мила улыбнулась. — Он тоже справится. Он сильный. И у него теперь есть паук.

— Паук?

— Да. Большой, чёрно-оранжевый. Он ворчит, но помогает. Я его нарисовала.

Она открыла альбом. На странице — Максим, сидящий у костра. На его плече — Шипяга, свесивший мохнатые лапы. Вокруг — кристальные деревья, фиолетовые цветы, и где-то вдалеке — гора с террасами.

— Красиво, — сказала Аня.

— Это правда, — ответила Мила. — Я видела. Во сне.

Она зевнула, потёрла глаза. Усталость брала своё.

— Иди спать, солнышко. Завтра будет новый день.

— А они вернутся? Те, из опеки?

— Не знаю. Но если вернутся — мы будем готовы.

Мила кивнула, слезла со стула и, прижимая альбом к груди, ушла в свою комнату. Аня осталась на кухне. Смотрела на спираль на стекле — фиолетовую, пульсирующую, живую. И впервые за долгое время не чувствовала страха. Только усталость. И странное, тёплое чувство где-то глубоко внутри.

Надежда.

В своей холостяцкой квартире, заваленной старыми газетами и пустыми чашками из-под кофе, капитан Сорокин сидел за столом и писал.

Не отчёт. Не рапорт. Он писал в старом блокноте, который купил ещё в училище и так и не использовал. Страницы пожелтели, но ручка ложилась ровно.

«Сегодня я видел то, чего не могу объяснить. Девочка шести лет выпроводила двух сотрудников опеки, не повысив голоса. Просто посмотрела на них и сказала, что её отец жив. Они ушли. Я не знаю, что это было. Убеждение? Гипноз? Или... правда?»

Он остановился, перечитал. Зачеркнул «правда» — слишком пафосно. Написал: «что-то, во что я начинаю верить».

«Я следователь. Я верю в улики. Но улики в этом деле ведут меня в никуда. Столб, который есть на старых фото и которого нет в реальности. Спираль на снегу, которая не тает. Рисунки девочки, которые... совпадают. Я не знаю, чем кончится это дело. Но я знаю, что Максим жив. Я чувствую это. Не как следователь — как человек. И я сделал всё, чтобы он вернулся. Не потому что это моя работа. Потому что теперь это и моя правда».

Он закрыл блокнот. Встал, подошёл к окну. На стекле — ничего. Обычное, запотевшее, с каплями влаги. Никаких спиралей.

И вдруг — на мгновение — ему показалось, что в отражении мелькнуло что-то фиолетовое. Он обернулся. Никого.

— Показалось, — пробормотал он. — Просто показалось.

Но где-то глубоко внутри он знал: не показалось.

Ночь в кристальном лесу была тихой и холодной.

Максим сидел у костра — небольшого, но жаркого, сложенного из сухих веток, которые Весняна научила его собирать. Шипяга устроился рядом, свесив лапы и прикрыв четыре из восьми глаз.

— Червь, — прошипел он. — Твоя нить дрожит. Что-то случилось?

— Не знаю, — Максим смотрел в огонь. — Чувствую... тревогу. Но не свою. Милы. Как будто она испугалась, а потом справилась.

— Справилась, — повторил паук. — Хорошо. Значит, сильная девочка.

— Очень сильная, — Максим улыбнулся. — Вся в мать.

Из избушки вышла Весняна. Села рядом, протянула руки к огню. В её глазах плясали отражения пламени.

— Твоя дочь сегодня использовала дар, — сказала она. — Я чувствую. Весь лес чувствует. Она сильнее, чем ты думаешь.

— Она показала меня? Тем, кто угрожал?

— Нет, — Весняна покачала головой. — Она не показала. Она сказала. Словами. Это更难, чем показать. Показать может любой дурак с силой. Убедить без силы — это дар иного рода. Твоя дочь — не просто антенна. Она... дипломат. Воин слова.

Максим молчал. Он смотрел в огонь и думал о Миле. О её рисунках. О фиолетовой спирали на запястье. О том, как она сказала: «Папа, я тебя держу».

— Я должен вернуться, — сказал он. — Ради неё. Ради Ани.

— Вернёшься, — кивнула Весняна. — Но не сейчас. Сначала — гора. Там — ответы. Там — твой путь домой.

— А если я не дойду?

— Дойдёшь, — она усмехнулась. — У тебя нет выбора. Ты же отец. А отцы не сдаются.

Максим кивнул. Он смотрел в огонь, и в его груди пульсировала нить — тепло, ровно, как второе сердце.

Мила спала.