Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 17)

Весняна вздохнула. Звук был похож на последний выход пара из умирающего котла.

— Значит, умрёшь. — Она произнесла это спокойно, почти нежно. — Всё умирает. Даже я… наконец-то. Это… освобождение.

Освобождение. Слово ударило Шипягу как молот. Освобождение ДЛЯ НЕЕ. Для него — гибель.

Он замер. Весь его ужас, вся ярость, вся паника схлопнулись в одну ледяную, отточенную иглу выживания. Его восемь глаз медленно, с жуткой синхронностью, повернулись к двери, за которой слышались тяжёлые шаги, ругань и хриплое дыхание — Максим и Гарт возвращались.

Взгляд паука прилип к спине Максима — вонючей, израненной, но ГОРЯЧЕЙ от жизни и ярости. К этому… самонадеянному, циничному… будущему сосуду Силы.

— Нет, — прошипел Шипяга. Голос был тихим, но в нём звенела новая, страшная решимость, выкованная из отчаяния. — Я не умру. Не здесь. Не так.

Он повернулся к Весняне. В его глазах не было прежней преданности. Только голод. Холодный, циничный, всепоглощающий голод выживания любой ценой.

— Ты выбрала его? Хорошо. Значит, в его НОВОЙ СИЛЕ будет место. И для меня. Я вплетусь в его паутину. Стану… ТЕНЬЮ. БОЛЕЗНЬЮ. ПАРАЗИТОМ. Но я БУДУ ЖИТЬ. Я ПРОСОЧУСЬ В ЕГО ВЕЧНОСТЬ.

Весняна едва заметно усмехнулась. В усмешке не было ни одобрения, ни порицания. Только глубокое, космическое безразличие.

— Попробуй, старый паук, — прошептала она, звук еле долетал. — Попробуй вцепиться в этот огонь. Может, он тебя испепелит. Может… ты станешь его первым кошмаром на новом пути. Будет… иронично.

Дверь распахнулась с грохотом. Ввалился Максим, весь в засохшей слизи, грязи и запёкшейся крови, пахнущий смертью, блевотиной и адреналином. За ним, опираясь на косяк, Гарт, с окровавленным мешком.

Шипяга мгновенно исчез в тени под столом, его присутствие теперь ощущалось как острая, ледяная точка внимания, неотрывно следящая за каждым движением Максима. Голодная. Нетерпеливая.

— Живые? — бросила Весняна, не оборачиваясь, голос безжизненный. — Принесите добычу. И отмойтесь. Вы воняете, как открытая братская могила в июльский зной. Особенно ты, Червь. Ты как ходячий памятник разложению.

Максим, еле держась на ногах, опираясь на стол, хрипло рассмеялся, вытирая грязь и кровь с лица окровавленной рукой. В его смехе была усталость, боль, но и странное торжество.

— Стараемся, Бабуля. Для тебя стараемся. — Он швырнул на стол окровавленный осколок щупальца с инъектором. Фиолетовая жидкость внутри пульсировала зловещим светом. — Вот тебе презент от «ТрастПроекта». Надеюсь, оценишь. Почти как твои зелья, только без души.

Из тени под столом на Максима смотрели восемь немигающих глаз. Голод в них смешивался с расчётом и древним, паучьим цинизмом.

Вечность Весняны догорала.

Его вечность висела на волоске.

И он вцепится в этого нового носителя Силы, как клещ в тёплую плоть. Ценой его души. Ценой всего.

Это был не выбор. Это был последний, отчаянный прыжок в бездну.

---

Максим ничего этого не знал. Он стоял, шатаясь от усталости, и смотрел на Весняну. Он выжил. Он принёс трофей. Он сделал ещё один шаг к дому.

И он не знал, что каждый шаг приближает его не только к возвращению, но и к вечной тюрьме, которую уже приготовила для него древняя ведьма.

Вкладка 13

Глава 13. Точка сингулярности

Мир Анны. День 10. Позднее утро.

Машина Сорокина — старенький, пропахший табаком и бензином «Форд» — летела по трассе, разбрасывая колёсами слякоть. Анна сидела на пассажирском, вцепившись в ручку над дверью, и смотрела на мелькающие за окном серые поля, голые деревья, редкие дома. Мир за стеклом казался плоским, обесцвеченным, ненастоящим. Как декорация к спектаклю, в котором она больше не хотела участвовать.

В голове крутилась одна мысль: «Пока мы едем, он там живёт. Дышит. Сражается. Или умирает».

Сорокин молчал. Только пальцы нервно постукивали по рулю, да желваки ходили на скулах. Он тоже чувствовал этот груз времени. По-своему.

— Кто он? — спросила Анна, нарушая тишину. Голос звучал хрипло, как после долгого крика. — Этот физик.

— Странный тип, — Сорокин усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Из тех, кого в академической среде называют «гениями на грани». Или «за гранью». Зависит от того, кто говорит. Я с ним столкнулся лет пять назад, когда расследовал серию странных смертей.

— Странных?

— Люди умирали без видимых причин. Просто останавливались. Сердце, мозг — всё разом. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. — Он помолчал. — Он тогда помог. Объяснил, что это может быть связано с… — он замялся, подбирая слова, — с «локальными искажениями причинно-следственных связей».

Анна моргнула.

— Это как?

— Сам не до конца понял, — признался Сорокин. — Но звучало убедительно. И главное — смерти прекратились после того, как мы… э-э-э… «стабилизировали поле». По его инструкциям.

Анна смотрела на него. Впервые за долгое время в её глазах мелькнуло что-то, кроме боли и страха. Интерес. Слабый, осторожный, но живой.

— Вы верите, что он сможет объяснить… это? — она коснулась контейнера с осколком, лежащего у неё на коленях.

— Не знаю, — честно ответил Сорокин. — Но он — единственный, кто не покрутил пальцем у виска, когда я рассказал про спираль, столб и рисунки. Сказал: «Привозите. Посмотрим». Для учёного его уровня — это почти признание.

Машина свернула на просёлочную дорогу, зажатую между голыми тополями. Впереди показался дом — старый, деревянный, с покосившимся крыльцом и огромной спутниковой тарелкой на крыше. Вокруг — ни души. Только ветер гулял в ветвях да вороны перекрикивались над полем.

— Приехали, — Сорокин заглушил двигатель. — Готовьтесь. Он… своеобразный.

---

Мир Максима. День 496. Утро.

Ночь в преддверии Живых Топей была тихой. Слишком тихой. Даже ветер стих, будто боялся потревожить то, что спало впереди.

Максим сидел у костра — маленького, почти бездымного, сложенного из сухих веток, которые Гарт предусмотрительно таскал с собой. Шипяга дремал на его плече, свесив лапы. Его дыхание было рваным, с присвистом — паук тоже выматывался. Год в этом аду не щадил никого.

Гарт сидел напротив, точил свой меч. Мерные движения, скрежет металла о камень — единственный звук, нарушавший тишину. Охотник выглядел ещё более измождённым, чем обычно. Под глазами — чёрные провалы. На скулах — глубокие тени. Но движения оставались точными, экономными, как у машины.

— Что такое Живые Топи? — спросил Максим. Голос звучал глухо. Он уже привык говорить мало. Слова расходовали силы.

Гарт не ответил сразу. Продолжал точить меч. Потом поднял глаза — тусклые, как старая сталь.

— Место, где земля не земля, а вода не вода, — сказал он наконец. — Где всё, что умерло, не хочет лежать спокойно. И где время течёт иначе.

— Иначе?

— Быстрее. Медленнее. Вспять. — Гарт пожал плечами. — Никто не знает точно. Те, кто заходил глубоко и возвращался, рассказывали разное. Кто-то говорил, что провёл там день, а в мире прошёл год. Кто-то — наоборот. Но все сходились в одном: Топи помнят. Они знают о тебе то, чего ты сам о себе не знаешь. И они покажут это. Не спрашивая, хочешь ты видеть или нет.

Максим молчал. Смотрел в огонь. В груди пульсировала нить — тепло, ровно, как второе сердце. Он думал о словах Гарта. «Покажут то, чего ты сам о себе не знаешь».

Что он мог не знать о себе? Он — геодезист. Отец. Муж. Человек, который экономил три рубля на бензине и мечтал починить кран на кухне. Что ещё?

«Ты — то, что ты делаешь, когда никто не видит», — вспомнились ему слова Весняны. «И то, что ты делаешь, когда смотрит сама Смерть».

Он не знал ответа. Но чувствовал: Топи покажут.

— Вы проходили через них? — спросил он Гарта.

Охотник долго молчал. Потом кивнул.

— Один раз. Давно. — Он провёл пальцем по лезвию меча, проверяя остроту. — Я потерял там кое-что. И кое-кого. И вышел не тем, кем вошёл.

— Но выжили.

— Выжил, — Гарт усмехнулся, и в усмешке этой не было ни капли веселья. — Если это можно назвать жизнью.

Он встал, убрал меч в ножны.

— Выдвигаемся через час. Отдыхай, Наследник. В Топях отдыха не будет.

Максим кивнул. Остался у костра.

---

Мир Максима. День 496. Граница Живых Топей. Перед входом.