Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 11)

— Весело.

— Как есть, — она пожала плечами. — Ты сам выбрал этот путь. Вернее, тебя выбрали. Твоя дочь. Её дар. Её рисунки. Они привели тебя сюда. Они же могут вывести.

— Как?

— Учись. Слушай. Чувствуй нить. И когда будешь готов — иди. А пока — спи. Завтра новый день. Новые уроки.

Максим лёг на лежанку. Шипяга устроился на потолке, свесив лапы. В печи потрескивали дрова. Нить в груди пульсировала — тепло, ровно, как второе сердце.

Он закрыл глаза. И впервые за долгое время увидел сон.

Ему снилась Мила. Она сидела на ковре в гостиной и рисовала. На листе оживал кристальный лес, и в центре его стоял он сам — Максим. Живой. Идущий.

— Папа, — прошептала Мила во сне. — Я тебя вижу. Я тебя держу. Возвращайся.

И Максим, даже во сне, почувствовал, как нить внутри стала теплее.

— Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю.

Вкладка 8

Глава 8. Визит, или Когда реальность становится кошмаром

Утро началось с тишины.

Аня проснулась в шесть, по привычке, и сразу поняла: что-то не так. Обычно в это время уже гремела посуда на кухне — Максим, чертыхаясь, искал свои ключи. Мила топала в ванную, роняя по пути игрушки. Жизнь шумела, бурлила, не давала покоя.

Теперь было тихо. Только холодильник гудел да за окном ветер завывал, раскачивая голые ветки тополя.

Она встала, накинула халат, прошла на кухню. Машинально включила чайник, достала кружку. Руки двигались сами по себе, пока мысли витали где-то далеко — там, в кристальном лесу, куда ушёл её муж и куда каждую ночь улетала душа её дочери.

«Сколько это может продолжаться? — думала она, глядя, как за окном падает редкий, колючий снег. — День, два, неделю? Месяц? Год? Когда меня перестанут спрашивать: «Где ваш муж?» Когда соседи перестанут шептаться за спиной? Когда я сама перестану просыпаться в холодном поту, потому что мне приснилось, что он умер?»

Чайник закипел и отключился. Аня даже не заметила.

— Мам? — Мила стояла в дверях кухни, в своей любимой пижаме с единорогами. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, но в них — та же странная, пугающая уверенность, которая появилась после исчезновения отца. — Ты плачешь?

Аня коснулась щеки. Мокро. Она даже не заметила, когда начала плакать.

— Нет, солнышко. Просто... просто в глаз что-то попало.

— Не ври, — Мила подошла, обняла её за талию, прижалась всем телом. От неё пахло сном, детским шампунем и чем-то ещё — едва уловимым, как фиолетовая спираль на её запястье. — Ты плачешь, потому что папы нет. Я знаю. Я тоже скучаю. Но он вернётся.

— Откуда ты знаешь? — Аня погладила дочь по голове.

— Он обещал. И я его держу. Вот здесь, — Мила коснулась своей груди, там, где билось сердце. — И вот здесь, — она коснулась запястья, где пульсировала спираль.

Аня смотрела на дочь и не знала, что ответить. В шесть лет дети верят в чудеса. В тридцать шесть — перестают. Но сейчас, глядя в эти огромные, слишком взрослые глаза, она сама почти поверила.

— Иди умывайся, — сказала она наконец. — Я приготовлю завтрак.

— Кашу?

— Кашу.

— С вареньем?

— С вареньем.

Мила кивнула и ушла. Аня осталась на кухне, глядя на чайник, который давно остыл.

В десять утра раздался звонок в дверь.

Аня вздрогнула. Она никого не ждала. Сорокин обычно звонил заранее. Соседи заходили редко — после исчезновения Максима все старались держаться подальше, словно боялись заразиться чужой бедой.

Она подошла к двери, посмотрела в глазок.

На площадке стояли двое. Мужчина в дорогом пальто, с аккуратной стрижкой и портфелем в руке. Женщина в строгом костюме, с планшетом и холодным, оценивающим взглядом. Оба выглядели как люди, которые привыкли, что им открывают двери.

— Кто там? — спросила Аня, не открывая.

— Анна Сергеевна Максимова? — голос мужчины был ровным, безэмоциональным. — Мы из отдела опеки и попечительства. Можем войти?

Сердце Ани упало в желудок. Опека. После всего, что случилось — опека.

— По какому вопросу? — она старалась, чтобы голос звучал спокойно.

— Поступил сигнал, — вступила женщина. — О том, что ваша дочь находится в неблагоприятной психологической обстановке. Мы должны проверить условия проживания и провести беседу.

— Кто подал сигнал?

— Это конфиденциальная информация, — мужчина поправил портфель. — Откройте, пожалуйста. Или мы будем вынуждены составить акт о противодействии.

Аня закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Вспомнила, как Максим учил её: «Если страшно — считай. Цифры не врут». Цифры не врали. Но и не помогали.

Она открыла дверь.

— Проходите.

Гостиная, ещё час назад бывшая островком относительного спокойствия, теперь казалась тесной и душной. Мужчина сел на диван, положив портфель на колени. Женщина осталась стоять у окна, разглядывая спираль на стекле — ту самую, фиолетовую, пульсирующую.

— Это что? — спросила она, указывая на узор.

— Иней, — ответила Аня. — Замёрзло.

— Странный иней. Не похож на обычный.

— У нас окна старые. Щели.

Женщина ничего не ответила, только сделала пометку в планшете.

— Где ваша дочь? — спросил мужчина.

— В своей комнате. Рисует.

— Позовите, пожалуйста.

Аня вышла в коридор. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Она постучала в дверь детской.

— Мила, солнышко, выйди, пожалуйста. К нам пришли... гости.

Дверь открылась. Мила стояла на пороге, прижимая к груди альбом. Её глаза, огромные и серые, смотрели на мать с тревогой, которую невозможно подделать.

— Это те дяди и тёти, которые хотят меня забрать? — спросила она тихо.

— Нет, — Аня покачала головой. — Они просто хотят поговорить. Пойдём.

Они вернулись в гостиную. Мила села на стул, положив альбом на колени. Её пальцы нервно теребили край обложки.

— Мила, — мужчина наклонился вперёд, изображая доброжелательность. — Меня зовут Игорь Викторович. Я из отдела опеки. Мы заботимся о детях, которым нужна помощь. Ты не против, если мы немного поговорим?

— О чём? — голос Милы был тихим, но ровным.

— О твоём папе. О том, что ты рисуешь. О том, что ты чувствуешь.

Мила молчала. Её пальцы сжались на альбоме.

— Твоя мама говорит, что ты видишь папу во снах, — продолжила женщина от окна. — И что он с тобой разговаривает. Это правда?