Anastasia Ponamareva – Корона в колтунах (страница 4)

Женщина вздыхает. Приседает на корточки. Гладит меня по голове. Рука у неё тёплая, но чуть дрожит. От усталости? От спешки? От чувства вины? Я надеюсь на последнее.

— Ох, Барисик… Мы с папой уезжаем. Ненадолго. Всего на две недельки. Отдохнуть. А ты… ты побудешь у тёти Маши. Она добрая. У неё другие котики. Ты не будешь один. Всё будет хорошо.

Я моргаю. Медленно. Как сова при ярком свете.

Тётя Маша.

Я пытаюсь вспомнить. Тётя Маша. Тётя Маша. Кто такая тётя Маша?

В моей голове — пустота. Ни запаха. Ни образа. Ни звука голоса. Ничего. Чистый лист. Как новая подстилка, которую ещё не облежали.

Я никогда не слышал это имя раньше. Или слышал, но не придавал значения. Двуногие вечно болтают о каких-то «тётях», «дядях», «коллегах» и «соседях». Я не запоминаю. У меня в голове место для более важных вещей. Например, расписание кормлений. Или карта солнечных пятен на полу в разное время дня. Или список мест, где Лена прячет вкусняшки.

Но сейчас — сейчас это имя звучит впервые. И звучит оно в контексте «ты побудешь у тёти Маши».

У неё другие котики.

Я перевариваю информацию. Она скрипит в голове, как несмазанная дверная петля.

Другие котики. Чужие котики. Незнакомые котики. В каком-то незнакомом месте. У какой-то незнакомой тёти Маши.

Я не знаю, кто это. Я не знаю, где это. Я не знаю, какие там «котики». Может, они огромные и злые. Может, они маленькие и наглые. Может, они вообще не котики, а какие-нибудь… хорьки. Или морские свинки. Я видел таких в телевизоре. Мелкие, пищат, пахнут опилками. Фу.

Я отпрыгиваю назад. Шерсть на загривке встаёт дыбом. Хвост распушается, как ёршик для унитаза — только гораздо благороднее.

Тётя Маша? Какая ещё тётя Маша? Я её не знаю! Я не хочу к незнакомой тёте! Я хочу ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ! В своём королевстве! На своём подоконнике! Где пахнет Леной, яблочным шампунем и безопасностью!

В этот момент дверь снова распахивается. Лена. Запыхавшаяся. С лицом, красным от бега или от чего-то ещё. Она сбрасывает огромный рюкзак у двери — тот падает с глухим стуком, придавив чей-то ботинок, — и сразу бежит ко мне.

— Барисик!

Хватает. Прижимает. Дышит в ухо. Горячо и влажно.

— Барисик, Царь мой, — шепчет она, зарываясь лицом в мою гриву. — Я так не хочу… Так не хочу уезжать без тебя… Ты только не обижайся, ладно? Мы быстро. Две недели — и мы дома. Ты даже не заметишь.

Я чувствую — что-то горячее капает мне на голову.

Слеза.

Я замираю. Моё возмущение даёт сбой. Сбоит, как старый телевизор, который показывает помехи вместо картинки.

Лена плачет. Из-за меня? Из-за того, что уезжает? Из-за того, что я остаюсь с какой-то незнакомой тётей Машей?

Я не знаю. Но она плачет. И это важно. Важнее, чем моё возмущение. Важнее, чем мой страх перед неизвестностью.

— Мама, папа, ну пожалуйста! — она поднимает мокрое лицо к родителям, не выпуская меня. — Возьмём его с собой! Я буду за ним смотреть! Он будет тихим! Он не помешает! Смотрите!

Она лихорадочно достаёт телефон. Тычет пальцем в экран. Показывает фотографии. Я вижу себя. Маленьким. Смешным. Рыжим комочком. У неё на руках. На диване. На даче. На подоконнике.

— Мы же везде вместе! Он же мой самый-самый! Он подумает, что мы его бросили!

Я тычусь мокрым носом в её щёку. Пытаюсь мурлыкнуть. Получается хрипло и сдавленно.

Я не хочу, чтобы она плакала. Но я не хочу и к тёте Маше. Я не знаю, кто это. Я не знаю, где это. Я не знаю, какие там «другие котики». Может, они меня съедят. Может, они будут шипеть. Может, там вообще нет подоконника.

Я хочу остаться ЗДЕСЬ. В своём доме. С Леной. Но если Лена уезжает — может, мне всё-таки с ней? Даже если это «школа»? Даже если «самолёт»? Даже если что-то страшное и непонятное? С ней — не так страшно. С ней — дом. Где бы она ни была.

Старший прислужник качает головой. Устало. Непреклонно.

— Лен, дорогая, нельзя. В отеле с животными строго. Да и лететь далеко. Ему будет плохо в самолёте. У тёти Маши отлично. Она опытная. Всё будет хорошо.

Лететь? Самолёт?

Я никогда не летал. Но слово звучит тревожно. «Самолёт» — это что-то большое, железное и, кажется, летающее. Я видел такое в телевизоре. Там ещё люди сидят в креслах и едят странную еду на подносах. Мне не нравится. Я хочу лежать на подоконнике. Там не летают. Там солнечные зайчики.

Лена всхлипывает. Прижимает меня ещё сильнее. У меня хрустят рёбра. Я терплю.

— Но он же не понимает! Он подумает, что мы его бросили! Навсегда!

Я понимаю. Я всё понимаю. Я понимаю, что вы уезжаете. Что меня отдают какой-то незнакомой тёте Маше. Что вы вернётесь. Наверное. Но всё равно — это страшно. Потому что я не знаю, куда меня везут. Потому что я не знаю, кто эта тётя Маша. Потому что «другие котики» — это звучит как угроза.

— Всё будет хорошо, Леночка, — старшая прислужница обнимает её одной рукой. — Всего две недели. Он привыкнет. Тётя Маша его накормит, приласкает. А ты будешь звонить и спрашивать, как он. Правда, Барисик?

Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Молча. С укором.

Нет. Не правда. Я не привыкну. Я буду ждать. И бояться. И мстить. Мысленно. Составляя список обид.

И тут я вижу ЕЁ.

Старший прислужник достаёт из чулана — того самого, где живёт пылесос, это адское жужжащее чудовище, — знакомую до дрожи вещь.

Клетку.

Ту самую, чёрно-синюю пластиковую коробку с решётчатой дверцей. Ту, в которой меня возят в Салон. На груминг. На мытьё. На расчёсывание. На причёсывание моей роскошной шубы, которая, по мнению Лены, должна «блестеть и быть мягкой, как облачко».

Я замираю. Шерсть встаёт дыбом мгновенно. Как по команде «Всем стоять, тревога!».

Клетка. Переноска. «Вагон для перевозки особо опасных преступников», как я её называю. Обычно она появляется раз в месяц — и тогда я знаю: будет Салон. Будет фен. Будут тётки в белых халатах. Будет унижение. Но я терплю. Потому что это — РАЗ В МЕСЯЦ. И потому что Лена потом гладит меня и называет «красавцем». И потому что после Салона моя шерсть действительно становится мягче, и солнечные зайчики скользят по ней особенно красиво.

Но сейчас — НЕ время Салона.

Я считал. Я всегда считаю. У меня в голове — календарь. Не по числам, по запахам, по событиям. После последнего Салона прошло… две недели? Три? Нет, три с половиной. Я точно помню. Потому что после Салона Лена угощала меня особенно вкусным мясом, а потом мы смотрели в окно на дождь, и она чесала меня за ухом целый час. Это было… недавно. Но не настолько, чтобы снова Салон.

Значит, клетка — НЕ для Салона.

Значит, клетка — для ТОГО, ЧТОБЫ УВЕЗТИ МЕНЯ К ТЁТЕ МАШЕ.

К незнакомой женщине. В незнакомое место. С незнакомыми котами.

НЕТ!

Мысленный вопль проносится в голове, как сирена воздушной тревоги. Я вырываюсь из рук Лены. Не от злости — от паники. От инстинкта. От «беги-спасайся-прячься».

Под диван! Быстро! Туда они не достанут! Там моя крепость! Мой бункер! Моя зона безопасности!

Моё тело — все двенадцать килограммов королевской мощи — протискивается в узкую щель с ловкостью, которой позавидовала бы любая мышь. Пыль. Темнота. Балки. Я забиваюсь в самый дальний угол. Дрожу. Сердце колотится где-то в горле.

Клетка! Опять эта клетка! Но не в Салон! Значит — к тёте Маше! К кому-то, кого я НЕ ЗНАЮ! В место, которого я НЕ ЗНАЮ! С котами, которых я НЕ ЗНАЮ! Я не хочу! Я боюсь! Я хочу ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ! В СВОЁМ ДОМЕ! Где пахнет Леной! Где мой подоконник! Где моя миска! Где всё знакомо и понятно!

— Барисик! Выходи, хороший! — Лена уже на коленях, заглядывает под диван. Её голос дрожит. — Это ненадолго! Тётя Маша хорошая! Я узнавала! У неё другие котики, но они добрые! Ты подружишься! Мы вернёмся! Обещаю!

Я не верю. Не потому что Лена врёт. Лена никогда не врёт. Она просто… не понимает. Она — человек. Она думает, что «другие котики» — это весело. Что «тётя Маша» — это надёжно. Что «две недели» — это быстро.

Но я — кот. Я знаю: чужие коты — это война за территорию. Чужие люди — это чужие запахи, чужие руки, чужой ритм жизни. А две недели — это вечность, когда ты не дома.

Я вижу ноги старшего прислужника. Они приближаются. Решительные. Тяжёлые.

— Лена, отойди. Надо побыстрее. Такси скоро. Помоги маме закрыть чемоданы.

Я рычу. Низко. Предупреждающе.

Не подходи. У меня когти. Острые. Я буду драться. Я не хочу в клетку. Я не хочу к тёте Маше. Я хочу ОСТАТЬСЯ.

Диван приподнимается. Свет бьёт в глаза. Рука тянется ко мне. Большая. Сильная. Знакомая. Я знаю эту руку — она чесала меня за ухом тысячу раз. Но сейчас она — враг. Она — орудие предательства.

Я шиплю. Царапаюсь. Вырываюсь. Отбиваюсь всеми четырьмя лапами. Мои когти оставляют красные полосы на руке. Прислужник шипит сквозь зубы — почти как кот, — но не отступает.

— Барисик, не надо! Папа, не делай ему больно! — плачет Лена.