Anastasia Ponamareva – Авдей. Шах и Мат (страница 16)

Улыбка стала шире. Глаза остались холодными.

— Твоя мать говорила, что ты упрямая. Она не соврала. Но она также сказала, что ты умная. Подумай хорошенько. Пятьсот кредитов — это шанс. Шанс выбраться из этой дыры. Шанс начать новую жизнь. Увидеть звёзды. Ты ведь этого хочешь, правда?

— Откуда вы знаете?

— Мать рассказала. Она много о тебе рассказала. О твоих мечтах. О твоих... способностях.

Способности. Он знал. Мать рассказала ему о том, что ложь чувствуется. О том, что воздух вокруг сгущается, когда страшно. О том, что люди отлетают, если пытаются схватить.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаешь. — Он подался вперёд, и его глаза блеснули. — Ты особенная. Я таких сразу чую. У меня нюх на таланты. И я готов заплатить за твой талант гораздо больше, чем предлагал твоей матери. Она, кстати, уже получила свою долю. Так что, можно сказать, сделка состоялась.

Внутри всё оборвалось. Мать получила деньги. Продала. Снова. И на этот раз — не за дозу. За кредиты. За настоящие деньги, которые уже лежали у неё в кармане.

— Вы врёте.

— Проверь. — Он развёл руками. — Иди к ней. Спроси. Она скажет то же самое. Только учти: деньги уже у неё. А она их, скорее всего, уже потратила. Или потратит в ближайшее время. Ты же знаешь свою мать.

Да. Именно поэтому стало так холодно.

— Я не пойду с вами.

— Пойдёшь. — Он встал. — Не сегодня. Не завтра. Но когда тебе станет совсем некуда идти, ты придёшь ко мне сама. Потому что других вариантов у тебя не будет. Подумай об этом.

На стойку легла визитка — маленький пластиковый прямоугольник с координатами дока. Шаг к выходу. У двери обернулся.

— Кстати. Тот торговец, которому твоя мать пыталась продать тебя в прошлый раз? Он мой конкурент. Я дал за тебя больше. Ценю качественный товар.

Дверь закрылась. Пустой бар. Руки дрожали. В ушах звенело. На стойке перед собой — горсть кредитных чипов, которые он так и не забрал, и визитка с координатами.

К деньгам не прикоснулась. Просто схватила швабру и продолжила мыть пол. Потому что ничего другого не оставалось.

Пока.

---

Семь дней. Считала.

В первый день — вентиляционная камера. Темнота. Колени обхвачены руками. Взгляд в пустоту. Пятьсот кредитов. Цена жизни. Попытка понять, что чувствуется. Страх — да. Злость — на мать, на Корвуса, на себя. Но ещё — странное, холодное спокойствие. Как будто всегда зналось, что этим кончится. Что рано или поздно мать продаст. Вопрос был только в цене.

На второй день — путь к матери. Лачуга встретила запахом перегара и застарелого пота. Она была пьяна — не просто пьяна, а в стельку, в хлам, в то состояние, когда тело ещё двигается, но человека внутри уже нет. Сидела на койке, уставившись в стену. Рядом валялся пустой шприц и бутылка.

— Ты продала меня. Он заплатил тебе. Ты взяла деньги.

Молчание. Где-то в углу капала вода из прохудившейся трубы.

— Зачем? У тебя же была доза. У тебя всегда есть доза. Зачем тебе ещё деньги?

Она медленно повернула голову. Глаза сфокусировались с трудом. В них не было ни злости, ни стыда — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Затем, что ты всё равно уйдёшь. Рано или поздно. Все уходят. Отец ушёл. И ты уйдёшь. А я останусь здесь. Одна. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь?

— Я приношу тебе еду. Я проверяю, жива ли ты.

— Ты жалеешь меня. Это хуже, чем ненависть. Жалость — это когда смотрят сверху вниз. А ты смотришь на меня сверху вниз.

Молчание. Потому что она была права. Жалость действительно была. И взгляд действительно был сверху вниз — не потому что считалось лучше, а потому что она лежала на дне.

— Ты могла бы измениться. Прекратить пить. Прекратить колоться. Найти работу.

— Зачем? Чтобы стать такой же, как ты? Гордой, независимой, питающейся объедками и живущей в вентиляции? Нет уж. Лучше я буду здесь. С бутылкой. С дозой. И с деньгами, которые ты мне приносишь.

— Я больше не принесу.

— Принесёшь. Ты всегда возвращаешься. Ты же моя дочь.

Разворот. Шаг к двери. За спиной что-то разбилось — кажется, бутылка. Крики. Слова уже не слушались.

На третий день — работа у Ласки. Молча. Полы, стойка, ящики на складе. Старая крильтийка не спрашивала о матери. Не спрашивала о Корвусе. Просто дала работу и еду.

— Ты знаешь, что делать, — сказала она, когда всё закончилось.

— Знаю.

— Тогда почему не делаешь?

Ответа не было. Действительно зналось. Нужно было исчезнуть. Забраться в самую глубокую шахту и не вылезать, пока Корвус не улетит. Но что-то держало. Может, упрямство. Может, глупая надежда, что всё обойдётся.

На четвёртый день их заметили впервые. Двое крильтов. Не из местных — почти все патрульные на «Тупике» были знакомы, а этих лица — чужие. Другая выправка, другое оружие — не ржавые дубинки, а настоящие бластеры в кобурах. Стояли у бара напротив и делали вид, что разговаривают. Но глаза следили. Люди Корвуса.

На пятый день их стало трое. Третий — человек, высокий, с перебитым носом и шрамом через всю щёку. Старый шрам, белёсый. Он не прятался — просто стоял у входа в док, где Корвус держал свой корабль, и смотрел в упор. Мимо него прошли не замедляя шага.

На шестой день — ночёвка не в вентиляционной камере. Слишком очевидное место. Вместо неё — заброшенный склад на дальней палубе, где ржавые контейнеры стояли штабелями до потолка. Темно, холодно, пахнет крысами. Но здесь не могли найти.

На седьмой день — самая глубокая шахта. Ожидание. Чего — непонятно. Может, чуда.

Но чудес на «Ржавом Тупике» не бывает. Это зналось с детства.

---

Вечером седьмого дня — путь к Ласке. Бар был закрыт — в это время он всегда работал. Дверь приоткрыта. Внутри — темнота и запах пролитого алкоголя.

— Ласка?

— Жива. — Хриплый голос из-за стойки. Она поднялась — бледная, с порезом на лбу. Левая рука перевязана какой-то тряпкой, сквозь которую проступала кровь. — Твои друзья приходили. Люди Корвуса. Искали тебя. Я сказала, что не знаю. Они не поверили.

— Ласка... — Бросок к ней. — Прости. Это из-за меня.

— Не извиняйся. Ты не виновата. — Она тяжело опустилась на уцелевший стул. — Но тебе нужно бежать. Покинуть станцию. Прямо сейчас. Корвус здесь. Его люди повсюду. И этот... с красными глазами... он тоже здесь.

— С красными глазами?

— Повелитель. Настоящий. Я видела его сегодня — он просто шёл по улице, и люди расступались. Говорят, у него целый корабль на орбите. Огромный. Военный. Не знаю, зачем он здесь. Но если он за тобой — беги. Беги быстрее.

Внутри всё похолодело. Красные глаза. Повелитель. Тот самый, о котором рассказывали страшные истории. Которые питались страхом и убивали одним взглядом. Он был здесь.

— У меня нет корабля. Нет документов.

— Есть один. «Мертвец». Старый фрегат в дальнем доке. Он стоит там сколько я себя помню. Никто не знает, работает ли он. Но если сможешь его запустить — улетишь. Документы там не нужны. Там вообще ничего не нужно. Просто нажать кнопку и молиться, чтобы двигатели не взорвались.

«Мертвец». Заброшенный фрегат, который снился с детства. Корабль, на котором мечталось улететь отсюда.

— Ты правда думаешь, что он может взлететь?

— Не знаю. Но другого выхода у тебя нет.

---

Бегство через крыши. «Мертвец» стоял в самом дальнем доке, у старого грузового терминала, который давно не использовали. Он был огромным — гораздо больше, чем представлялось, когда смотрела на него с крыш. Старый фрегат, построенный ещё до войны. Броня покрыта ржавчиной. Иллюминаторы темны. Стыковочные узлы обросли какой-то дрянью, похожей на мох.

Трап опущен — старый, ржавый, но всё ещё целый. Бег по нему — и каждый шаг отдавался скрежетом в тишине. Шлюз открыт. Внутрь.

Внутри пахло пылью, старым металлом и запустением. Коридоры тёмные — только аварийное освещение кое-где работало, отбрасывая тусклые красные пятна на стены. Шаг за шагом, стараясь не шуметь, хотя шуметь здесь было некому.

Рубка нашлась на верхней палубе. Старые консоли, погасшие экраны, потрескавшиеся кресла. На главной панели мерцал один-единственный индикатор — зелёный, едва заметный. Реактор. Он был жив.

Кресло пилота. Руки на штурвал. Холодный, грубый — старый пластик, потрескавшийся от времени.