Anastasia Ponamareva – Авдей. Шах и Мат (страница 15)

Местные считали странной. Крильты-грузчики обходили стороной — после того случая с одним из них, впечатанным в стену, желающих связываться поубавилось. Торговцы не заговаривали — знали, что ложь чувствуется, и боялись, что их махинации раскусят. Дети дразнили «рыжей ведьмой», но дразнили издалека. Ближе подходить не решались.

Патрули старались избегать. Эти были опаснее всех. Патрульные — крильты в потрёпанной униформе, которая когда-то принадлежала какой-то службе безопасности, — работали на администрацию станции: несколько клановых семей, державших здесь власть. Формально они следили за порядком. На деле — выбивали долги, крышевали торговцев и закрывали глаза на всё, что происходило в тёмных углах, лишь бы им платили. Документов не было — значит, могли забрать в любой момент. Просто так. Для профилактики. Или продать. Поэтому передвижение — по крышам. Поэтому вниз после заката — ни ногой.

Только Ласка не боялась.

Старая крильтийка с медной чешуёй и жёлтыми глазами держала бар на нижней палубе — «Последний глоток». Грязная дыра с вечно липкой стойкой, дребезжащей музыкой и запахом дешёвого пойла, который въелся в стены так, что его не вытравить было никакой химией. Но Ласка была там хозяйкой. Её боялись даже патрульные — не из-за силы, а из-за связей. Она знала всех. Кому должен, кто кому угрожал, кто прячет краденое в каком доке. Информация была её валютой.

Меня она подкармливала работой: мыть полы, драить стойку, разбирать ящики на складе. Платила едой. Иногда отдавала старые вещи — не из жалости, а из практичности. Рабочие руки всегда нужны, а я не задавала вопросов и не воровала.

Однажды, когда заканчивалась мойка посуды, она встала рядом — старая, грузная, с чешуёй, отливающей медью, — и произнесла:

— Ты странная, девочка. Но не злая. Это редкость для «Тупика».

Плечи пожались.

— Не странная. Просто не хочу, чтобы трогали.

— И поэтому шипишь на всех, кто подходит ближе чем на два шага. Как дикий котёнок. Только котята не впечатывают крильтов в стены.

— Он сам виноват. Пытался схватить.

— Знаю. Он мне должен был за три смены. Вперёд наука. — Она помолчала. — Но будь осторожнее. Твои фокусы... люди замечают. Болтают. Говорят, у тебя дурной глаз. Или что-то похуже. Не показывай это лишний раз. Не привлекай внимания.

— Оно само.

— Знаю. — Вздох. Жёлтые глаза посмотрели с выражением, которого не получалось понять. — Поэтому и говорю: будь осторожна.

Ласка была единственной, кто знал почти всё. Про мать — про то, как она пьёт, как колется, как пыталась продать. Про эти «фокусы». Про убежище в вентиляции и про кражи концентратов из старых автоматов у грузового терминала — тихо, понемногу, чтобы не засекли.

Она не осуждала. Просто давала работу и еду. Иногда — советы. Бесплатно. Единственное бескорыстное, что виделось в этой жизни.

---

Мать навещалась раз в несколько дней. Не из любви — из страха. Страха, что однажды дверь откроется, а она уже мёртвая. Или не откроется, а она умрёт, и это останется неизвестным, и это будет моя вина. Глупо. Она сама себя убивала — медленно, методично, доза за дозой. Но ноги всё равно несли к её лачуге. Это была не любовь. Привычка. Ответственность, которую не получалось с себя снять.

Однажды она была трезвой.

Это случалось редко — раз в пару недель, когда кончались деньги и на выпивку, и на дозу. В такие дни она становилась почти прежней. Почти той женщиной, которую память хранила смутно: она сидела на продавленной койке, подобрав под себя ноги, и смотрела — не сквозь, а на. Это было непривычно. Почти страшно.

— Ясмия. — Голос хриплый, но не злой. — Ты принесла что-нибудь?

Пакет концентрата лёг на койку. Она взяла его, но есть не стала — просто положила рядом. Потом похлопала по койке.

— Сядь.

Осторожно, как садятся к больному зверю. Её пальцы, грязные, с обломанными ногтями, коснулись волос. Вздрогнула. Она не прикасалась так уже много лет. С тех пор, как отец ещё был жив.

— Ты стала красивая. Волосы у тебя от него. Такие же рыжие. Он говорил, что они как солнечный свет. — Пауза. — Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этого места. Слишком хорошим для меня.

Ответа не нашлось. Она никогда не говорила об отце так. Обычно вообще не говорила. Только один раз, когда была совсем пьяная, пробормотала что-то про систему Ксилон и про то, что он погиб как герой. Тогда в это не поверилось. Не поверилось и сейчас.

— Я подвела тебя. — Она смотрела в стену. — Я знаю. Много чего сделала. Много чего не сделала. Ты не должна была жить так. Ты заслуживаешь большего.

Молчание. В горле стоял ком. Такие разговоры были непривычны. Вообще непривычно, чтобы мать смотрела и видела, а не пустое место.

— Я хочу всё исправить. У меня есть план. Я познакомилась с одним человеком. Он важный. У него есть деньги. Он может вытащить нас отсюда. Найти тебе хорошее место. Не здесь. Где-нибудь, где безопасно. Где ты сможешь жить как нормальный человек.

И тут оно — ложь. Липкая, скользкая, с горьковато-кислым привкусом. Такая сильная, что чуть не стошнило.

— Ты снова хочешь меня продать.

Она замерла. Улыбка сползла с лица.

— Нет, что ты. Я просто хочу, чтобы у тебя было будущее.

Ложь. Снова. Ещё более липкая.

— Как в прошлый раз?

На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. А потом — пустота. Та самая, знакомая.

— Тогда было другое. Тогда я болела. А сейчас я здорова. Сейчас я знаю, что делаю. Ты мне не веришь?

— Нет.

Тишина повисла ржавой цепью.

— Я твоя мать. Ты должна меня слушаться.

— Ты перестала быть моей матерью, когда попыталась продать меня за дозу.

Удар по лицу. Не сильный — у неё не было сил. Голова дёрнулась. Щека загорела.

— Ты ещё пожалеешь! Думаешь, ты особенная? Ты такое же ничтожество, как и я! Просто подожди! Жизнь тебя ещё сломает!

Шаг к двери. За спиной что-то разбилось — кажется, бутылка. Она что-то кричала, но слова уже не разбирались.

В коридоре спина прижалась к холодной стене. Сердце колотилось. Слёз не было. Они давно разучились приходить.

---

Корвус появился через три дня.

В баре у Ласки заканчивалась уборка — старая крильтийка ушла на склад проверять поставки, оставив одну в пустом зале, — когда дверь открылась и на пороге возник незнакомец. Высокий, широкоплечий, в дорогом плаще из тёмной ткани, которая блестела в тусклом свете, как мокрая чешуя. Человек. Лет сорок — сорок пять. Лицо холёное, с резкими чертами, какие бывают у тех, кто привык отдавать приказы. И улыбка — широкая, белозубая, от которой внутри всё похолодело.

— Закрыто. Бар откроется через час.

— Я не в бар. — Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я ищу девушку по имени Ясмия.

Швабра замерла в руках. Медленно выпрямиться. Посмотреть на него. Он всё ещё улыбался, но теперь в этой улыбке было что-то оценивающее. Так смотрят на товар. Прикидывают цену.

— Кто вы?

— Меня зовут Корвус. Я торговец. У меня свой корабль, своё дело. Твоя мать сказала, что ты ищешь работу.

Ложь. Не вся — часть была правдой. Он действительно торговец. У него действительно корабль. Но он пришёл не работу предлагать. Он пришёл покупать.

— Моя мать ошибается. Я не ищу работу.

— А зря. — Он прошёл в бар, не спрашивая разрешения, и сел за стойку. Двигался плавно, как хищник — ничего лишнего, каждый жест выверен. — У меня хорошее предложение. Очень хорошее. Ты даже не представляешь, насколько.

Молчание. Он достал из внутреннего кармана небольшой мешочек и высыпал на стойку горсть кредитных чипов. Настоящих. Не фальшивых — такие виделась у Ласки, когда она считала выручку. Каждый чип светился мягким голубым светом.

— Здесь пятьсот кредитов. Аванс. Просто за то, что ты меня выслушаешь. Если согласишься на сделку — получишь ещё столько же. И твоя мать получит свою долю.

Взгляд на деньги — и внутри всё сжалось. Пятьсот кредитов. Больше, чем Ласка зарабатывает за месяц. Больше, чем виделось за всю жизнь. И он предлагал их просто за разговор.

— Что я должна сделать?

— Ничего сложного. Пройти со мной на корабль. Познакомиться с командой. Мы ищем молодых, способных девушек для работы на дальних станциях. Ничего незаконного — просто обслуживание, уборка, может быть, помощь на камбузе. Платим хорошо. Кормим. Крыша над головой.

Ложь. Густая, вязкая, с металлическим привкусом. Так врали те, кто привык обманывать. Так врали те, кто считал, что им всё сойдёт с рук.

— Нет.

— Что — нет? Ты даже не дослушала.

— Я не пойду с вами. Ни сейчас, ни потом. Заберите свои деньги и уходите.