Anastasia Ponamareva – Авдей. Шах и Мат (страница 14)
Кроме того, она была ресурсом. Ценным. Подходила под приказ Совета Теней. Я доставлю её на борт, а затем передам на транспортный корабль, который курсирует между нейтральными секторами. Там её подготовят. Обработают. Найдут ей пару. Может быть, Икселю — ему давно пора остепениться. Может быть, кому-то из младших офицеров. Это не моя забота. Моя забота — доставить её целой.
Охота началась.
Глава 18. Позиция
Деймос-два был паршивым местом для обороны.
Я стояла в рубке «Ферзя» и смотрела на тактический экран. Система напоминала кладбище: мёртвая звезда, тусклый красный карлик на последнем издыхании, и три планеты, две из которых — газовые гиганты, бесполезные для жизни, а третья — ледяной шар с орбитальной базой снабжения. Именно эту базу мне приказали удерживать.
База называлась «Форпост-9». Старая, построенная ещё до войны, с облупившейся краской на стыковочных узлах и генераторами, которые гудели на пределе уже третий десяток лет. Три жилых модуля, ремонтный док, склад боеприпасов. Гарнизон — две сотни солдат Совета и полтора десятка офицеров, которые смотрели на меня с плохо скрываемой надеждой. Они знали, кто я. Знали мой позывной. И верили, что «Ферзь» их не бросит.
Я не собиралась их бросать. По крайней мере, пока.
Рубка «Ферзя» была моим домом — если можно назвать домом боевой корабль. Магруновые пластины, снятые с подбитых фрегатов Повелителей, перемежались с тёмно-серыми титановыми вставками. Переборка слева от меня была с багровыми прожилками — она помнила плазменный заряд, который пробил щиты её предыдущего корабля. Переборка справа — почти нетронутая, с серебристыми прожилками, снятая с разведчика, погибшего от разгерметизации. Я знала историю каждой. Они были моими трофеями. Моей бронёй.
Тактический стол в центре рубки показывал систему в реальном времени. Голограмма мерцала холодным синим светом, отбрасывая тени на стены. Я стояла, опираясь руками о край стола, и смотрела, как красные метки вражеского флота медленно ползут к базе.
Иксель снова был здесь.
Его флот выстроился у астероидного пояса — идеальная позиция для наступления. Тяжёлый крейсер «Молот» держал центр. Четыре фрегата прикрывали фланги. Два авианосца висели в тылу, готовые выпустить эскадрильи перехватчиков. После прошлого раза, когда я заставила его отступить, он пришёл с подкреплением. Он учёл мою тактику и подготовился.
Я его за это уважала.
Рейн стоял рядом со мной. Его лицо было спокойным, но я видела, как он просчитывает варианты. Он всегда просчитывал. За это я его и держала.
— Авангард войдёт в сектор через два часа, — доложил он. — Основные силы — через три. Если он доберётся до базы, мы её потеряем. У нас просто не хватит огневой мощи, чтобы остановить такой флот.
— Подкрепление?
— Совет молчит. Обещали эскадру, но сроки не называют. Последнее сообщение было двенадцать часов назад: «Ожидайте дальнейших распоряжений».
— Ожидайте, — повторила я. — Это по-ихнему.
Я отошла от стола и подошла к панорамному иллюминатору. За ним висела система Деймос-два — мёртвая звезда, ледяная планета, база, которую мне приказали удерживать. Где-то там, в темноте, Иксель вёл свой флот.
Я думала. Он ждал, что я снова пойду в обход — мой прошлый манёвр через астероидное поле стал легендой среди его офицеров. Он укрепил фланги. Поставил минные заграждения. Обходной путь теперь был закрыт.
Лобовая атака — самоубийство. Против двенадцати вымпелов «Ферзь» не выстоит, даже с магруновой бронёй.
Отступление — трибунал. Совет только этого и ждал. Торвальд собрал достаточно голосов, чтобы сместить меня при первой же неудаче.
Цугцванг. Позиция, в которой любой ход ухудшает положение.
Я вернулась к столу. Рейн ждал.
— Иксель думает, что я буду обороняться, — произнесла я. — Или пойду в обход. Он готов к обоим вариантам. Значит, нужно сделать то, чего он не ожидает.
— Что именно?
— Пока не знаю. У меня есть два часа, чтобы придумать.
Я села в кресло. Передо мной на столе лежала шахматная доска — старая, деревянная, с потёртыми фигурами. Белые против чёрных. Белый ферзь стоял в центре, окружённый фигурами противника. Позиция выглядела безнадёжной.
Но безнадёжных позиций не бывает. Бывают только те, к которым ещё не нашли ключ.
Я передвинула пешку. Потом ещё одну. Потом коня. Комбинация начала складываться — пока смутно, на грани сознания, но я уже чувствовала её очертания.
Два часа. А потом — посмотрим, кто из нас лучше играет.
Глава 19. Ясмия
Когда впервые стало понятно, что с другими что-то не так — уже не вспомнить.
Может, в пять лет, когда соседский мальчишка толкнул на ржавый пол. Коленка разбита, ладонь в крови, а он вдруг отлетел к стене — сам, без причины. Его рука вывернута под странным углом. Взрослые потом сказали — вывих. Никто не наказал. Просто велели не лезть к нему, у него папаша из патруля. Никто не спросил, как вышло. Тогда это и само не понималось.
Может, в семь, когда пьяный крильт попытался схватить у грузового терминала. От него разило перегаром и старым потом. Когтистая лапа сомкнулась на плече и дёрнула в темноту. Крик. А потом воздух вокруг сгустился, стал плотным как вода, и ударил — невидимой волной. Крильт рухнул на колени, хрипя и царапая горло. Рывок — и бегство через крыши, через технические тоннели, пока не забилась в тайник за вентиляционной трубой. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами — круги. Мысль билась одна: «Это не я. Это не могла быть я». Но это была я. И если кто-нибудь узнает — конец.
А может, в девять, когда мать впервые попыталась продать.
Тот день в памяти до мелочей. В лачуге пахло кислым — мать не проветривала уже неделю. Она сидела на продавленной койке, поджав ноги, и смотрела почти осмысленно. Трезвая. Это случалось редко — раз в пару недель, когда кончались деньги и на выпивку, и на дозу. В такие дни она становилась почти прежней. Почти той женщиной, которую память хранила смутно, как сквозь мутное стекло.
— Я договорилась с одним человеком, — сказала она. Голос хриплый, но не злой. — Он хороший. У него деньги. Он позаботится о тебе. Будет дом, еда, нормальная жизнь. Не здесь. Где-нибудь, где безопасно.
И тут это почувствовалось — впервые так отчётливо. Ложь. Липкая, горьковато-кислая, как прокисшее молоко. Откуда это чувство — непонятно. Но мать врала. Всё, что она говорила — про торговца, про хорошее место, про «вытащить нас отсюда», — было ложью от первого до последнего слова.
— Ты снова хочешь меня продать.
Она замерла. Лицо дрогнуло.
— Нет, что ты. Я просто хочу, чтобы у тебя было будущее.
Ложь. Снова. Ещё более липкая.
— Как в прошлый раз?
Улыбка сползла с её лица. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. А потом — пустота. Та самая, знакомая.
— Тогда было другое. Тогда я болела. А сейчас я здорова. Сейчас я знаю, что делаю. Ты мне не веришь?
— Нет.
Тишина повисла между нами, как ржавая цепь.
— Я твоя мать. Ты должна меня слушаться.
— Ты перестала быть моей матерью, когда попыталась продать меня за дозу.
Она ударила по лицу. Не сильно — у неё не было сил, только острота ногтей оставила царапину на щеке. Голова дёрнулась. Слёз не было — они давно кончились. Просто встать и пойти к двери.
— Ты ещё пожалеешь! — крикнула она в спину. — Думаешь, ты особенная? Думаешь, ты лучше меня? Ты такое же ничтожество, как и я! Просто подожди! Жизнь тебя ещё сломает!
Дверь закрылась. Спина прижалась к холодной стене. Сердце колотилось. В ушах звенело. Но слёз не было. Они разучились приходить.
С тех пор ложь чувствовалась всегда. Это стало вторым зрением, единственным преимуществом в мире, где каждый пытался обмануть. Никто на «Ржавом Тупике» не говорил правды — все врали, торговались, изворачивались. А ложь имела вкус. И это помогало выживать.
---
«Ржавый Тупик» был домом. Другого не зналось.
Станция висела на отшибе нейтральных секторов — три палубы, собранные из обломков старых кораблей и скреплённые, казалось, одной лишь волей случая. Когда-то, может, она была частью какого-то проекта — шахтёрского, торгового, никто уже не помнил. Теперь это была просто груда металла, которая каким-то чудом не разваливалась.
Корпус покрывала ржавчина — не пятнами, а сплошным слоем, из-под которого едва угадывался первоначальный серый цвет. Стыковочные узлы вечно протекали, и в коридорах нижнего уровня всегда стояли лужи маслянистой жижи. Генераторы гудели на пределе, иногда отключаясь без предупреждения, и тогда целые сектора погружались в темноту и холод. Вентиляция работала через раз — в одних местах было нечем дышать, в других гуляли сквозняки, от которых ломило кости.
Но это был дом. Его любили, как любят старую, больную собаку — не за что-то, а просто потому что он твой. Здесь знался каждый угол. Каждый лаз, каждая трещина, каждая слепая зона, где не работали камеры. Можно было пройти от грузового терминала до жилых отсеков по крышам, ни разу не спустившись на пол. Можно было забраться в вентиляционную шахту и просидеть там сутки, пока патруль прочёсывал сектор. Можно было исчезнуть — и появляться тогда, когда хотелось.
Крыши были убежищем. Здесь, наверху, среди ржавых балок и вентиляционных труб, приходило спокойствие. Отсюда открывался вид на доки — игрушечные кораблики, которые приходили и уходили. Они все были знакомы. «Толстяк» — старый грузовой транспорт, прилетал раз в месяц за краденым топливом. «Ржавая Игла» — юркий контрабандистский челнок, его капитан однажды швырнул монету, когда попался на глаза у дока. И «Мертвец» — заброшенный фрегат в дальнем доке, который стоял там с тех пор, как себя помнилось. В него никто не заходил. Иногда представлялось, что однажды он оживёт и унесёт отсюда. Неважно куда. Лишь бы подальше.