Anastasia Ponamareva – Авдей. Дитя хаоса (страница 3)

— Папа, что это? — прошептала я. Губы не слушались. Голос дрожал. — Пап, что это?!

Он не ответил. Просто смотрел вперёд, на застывшую пробку, на людей, которые начали выскакивать из машин. Кто-то кричал. Кто-то бежал, сам не зная куда. Кто-то просто стоял и смотрел в небо, как будто ждал, что оттуда что-то упадёт.

— Бункер, — вдруг сказал папа. Голос хриплый, как будто он долго молчал. — Ближайший... Школа номер пять. Там под спортзалом. Я знаю.

Школа. Моя школа? Там есть бункер? Под спортзалом, где мы прыгали через козла и играли в вышибалы? Это казалось невозможным. Как в кино. Как в плохом, страшном кино, которое случайно включили вместо «Гримм».

— Пешком. Быстро, — папа уже открывал заднюю дверь. — Бери самое необходимое! Айва, держись за нас! Ни шагу в сторону! Поняла?

Я кивнула. Слова застряли в горле. Я вылезла из машины, и ноги стали ватными. Воздух снаружи был тяжёлым. Пахло озоном — как после грозы, только сильнее, резче, до першения в горле. И ещё чем-то. Чужим. Электрическим. Как будто где-то рядом включили огромный, невидимый прибор.

Над головой снова мелькнуло что-то тёмное. Огромное. Оно скользнуло между тучами и исчезло. Я замерла, задрав голову. Показалось? Пожалуйста, пусть показалось.

Но тут пришёл новый звук.

Гул. Глухой, нарастающий. Он шёл сверху, сквозь тучи. Как тысяча гигантских шмелей. Я узнала его. Так гудели военные самолёты на параде. Только в тысячу раз громче. В миллион. Земля под ногами задрожала.

— Истребители! — крикнул кто-то в толпе.

Люди побежали. Толпа хлынула на тротуар, как река в паводок. Кто-то споткнулся, кто-то упал, кто-то кричал, прижимая к себе детей. Меня дёрнули за руку — папа. Он тащил меня вперёд, прокладывая путь плечом. Мама бежала рядом, вцепившись в мою вторую руку. Я едва успевала переставлять ноги. Сандалии скользили по мокрому асфальту. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Не отставай, рыбка! — папин голос прорывался сквозь гул и крики.

Я старалась. Правда старалась. Но ноги не слушались. Они были как чужие. Ватные. Тяжёлые. Я смотрела только на папину спину. На его куртку. Серую, с потёртым воротником. Если смотреть на куртку, то не так страшно. Куртка — это папа. Папа — это безопасно.

Гул нарастал. Превратился в рёв. Я не выдержала и подняла голову. В разрыве туч, высоко-высоко, мелькнули чёрные стрелы. Одна. Две. Десять. Много. Они проносились так быстро, что глаз не успевал за ними. И вдруг — вспышка. Яркая, оранжево-белая. Как огромный фотоаппарат щёлкнул в небе. И через секунду — удар. Глухой, далёкий, но такой силы, что воздух толкнул в грудь. Бумм.

Я споткнулась. Папа подхватил меня, не дав упасть.

— Папа, это война? — выдохнула я. Слова вырвались сами. Глупые, детские, но единственные, которые были в голове.

— Не знаю, Солнышко, не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но бежим. Быстрее.

Мы свернули в переулок. Здесь было темнее. Уже. Стены домов давили с двух сторон. Фонари горели через один, и их жёлтый свет казался больным, мутным. Я споткнулась о бордюр. Папа снова подхватил.

— Мам, а сладкая вата... — вдруг сказала я. Глупо. Совсем глупо. Но я вспомнила розовое облако на палочке. Как оно таяло на языке. Как пушинки щекотали нос. — Мы же не доели...

Мама сжала мою руку так сильно, что стало больно.

— Потом, Айвушка. Потом всё будет. Сейчас надо бежать.

Потом. Я повторяла это слово про себя, как молитву. Потом. Потом. Потом всё будет.

Гул в небе не стихал. К нему добавились новые звуки. Далёкий вой сирен. Ближе — треск. Сухой, частый. Как будто кто-то рвал огромную простыню. Или стрелял. И ещё — крики. Обрывающиеся. Резкие. Не все долетали до конца.

Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На лужи, в которых отражалось больное небо. Шаг. Ещё шаг. Дышать. Вдох. Выдох. Папина куртка впереди. Мамина рука. Тёплая. Живая.

Школа появилась внезапно. Большое серое здание. Раньше оно казалось скучным, даже унылым. Сейчас — самым родным на свете. У ворот толпились люди. Много. Очень много. Военные в касках и с автоматами пытались навести порядок, кричали в мегафоны:

— Спокойно! Пропускайте детей и женщин вперёд! Идентификаторы готовьте! Быстро, но без паники!

Паника всё равно была. Она висела в воздухе, как дым. Люди толкались, кричали, плакали. Какая-то женщина прижимала к себе маленькую девочку и повторяла: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо». Но по её лицу текли слёзы, и девочка плакала вместе с ней.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Взрослые плачут. Взрослые боятся. Взрослые не знают, что делать. Это было самое страшное. Страшнее чужих молний. Страшнее гула в небе. Если папа и мама боятся — значит, всё по-настоящему.

Нас втолкнули в поток, текущий к главному входу. Тесно. Жарко. Пахнет потом, пылью, чужим страхом. Кто-то наступил мне на ногу. Я даже не почувствовала. Над головой, прямо над крышей школы, рёв стал оглушительным. Я инстинктивно пригнулась, вжала голову в плечи. Рядом кто-то вскрикнул. Но это был не взрыв. Просто звук. Пронеслось дальше, на запад.

— Внутрь! Быстрее! — солдат у дверей махнул рукой.

Мы влились в темноту. Лестница вниз. Знакомая лестница в подвал, где раньше хранили лыжи и мячи. Но теперь здесь всё было по-другому. Тяжёлые железные двери. Толстые стены. Лампы под потолком горели тусклым аварийным светом. Бункер. Настоящий бункер. Пахло бетоном, сыростью и страхом.

Вдоль стен стояли скамейки. На них уже сидели люди. Десятки. Сотни. Кто-то плакал. Кто-то молился шёпотом. Кто-то просто смотрел в одну точку пустыми глазами. Дети жались к родителям. Родители прижимали детей к себе.

Папа нашёл свободное место в углу. Я села между ним и мамой. Прижалась к маминому боку. Мама дрожала. Я чувствовала эту дрожь всем телом. Папа обнял нас обеих. Его дыхание было частым, неровным.

Сверху, сквозь толщу бетона, доносился гул. Непрекращающийся. Тяжёлый. Чужой. Гул истребителей. Гул бомб. Гул чего-то, что пришло с неба.

Я закрыла глаза. Попыталась представить шум речки. Вкус сладкой ваты. Розовый телефон под ёлкой. Но в ушах стоял только этот гул. И слова, которые повторялись снова и снова, как заезженная пластинка:

Уровень угрозы «Омега». Это не учения.

Я сжала в кармане кусочек ракушки. Маленький. Шершавый. Тёплый от моей руки. Всё, что осталось от сегодняшнего утра. От счастья, которое казалось вечным.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама смотрела в стену. По её щеке текла слеза. Одна-единственная. Медленная. Я хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как кость.

Я снова закрыла глаза и стала ждать.

Чего — я не знала.

Вкладка 4

Глава 4. Падение столиц

Я не помню, как уснула. Наверное, усталость просто выключила меня, как выключают свет в комнате — раз, и темнота. Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Папа. Лицо у него было серое, как бетонная стена.

— Просыпайся, рыбка. Нам надо идти.

Идти? Куда? Я села, растирая глаза. В бункере всё так же горел тусклый аварийный свет. Люди вокруг выглядели ещё хуже, чем вчера. Уставшие. Испуганные. Некоторые спали прямо на полу, подложив под голову сумки. Пахло потом, страхом и чем-то кислым.

— Что случилось? — спросила я шёпотом.

Папа не ответил. Он уже собирал наши вещи. Мама стояла рядом, прижимая к груди сумку с остатками еды. Губы у неё были сжаты в тонкую белую линию.

— Мы уходим из города, — сказал папа. — Тихо. Быстро. Ни с кем не разговариваем.

Я хотела спросить — почему? Куда? Надолго ли? Но что-то в его голосе заставило меня просто кивнуть и встать.

Мы выбрались из бункера через запасной выход. Маленькая железная дверь вела в школьный двор. Я думала, что снаружи будет всё то же самое: гул, взрывы, крики. Но когда дверь открылась, я замерла.

Тишина.

Полная. Мёртвая. Только ветер гулял по пустому двору, шелестел обрывками бумаги и раскачивал сломанную ветку на дереве. И птицы. Я услышала птиц. Они щебетали где-то в кронах, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул.

Мы пошли через город. И чем дальше мы шли, тем страшнее мне становилось.

Город был пуст.

Совсем. Ни машин, ни людей, ни сирен. Только брошенные автомобили стояли посреди улиц, как мёртвые жуки. У некоторых были выбиты стёкла. У других — распахнутые настежь дверцы. Одна машина врезалась в фонарный столб, и её капот смялся в гармошку. За рулём никого.

Я смотрела по сторонам, и внутри у меня всё сжималось. Где все? Куда они делись? Не могли же все просто исчезнуть.

И тут я заметила.

На асфальте, у автобусной остановки, темнело пятно. Бурое. Засохшее. Как будто кто-то пролил краску и не вытер. Я остановилась, вглядываясь. Пятно тянулось к бордюру и обрывалось. Рядом — ещё одно. Меньше.

Кровь.

Я точно знала, что это кровь. Не видела никогда такой вживую, только в кино. Но в кино она была ненастоящая, яркая, как кетчуп. А эта — тёмная, страшная, настоящая. От неё пахло железом и чем-то сладковатым. Меня затошнило.

— Не смотри, — мама потянула меня за руку. — Идём.

Я пошла, но продолжала смотреть под ноги. Пятен становилось больше. На асфальте. На стенах домов. На сиденьях брошенных машин. И везде — ни тел. Ни одного. Только эти тёмные следы, как будто кто-то тщательно вытер всё остальное.