Anastasia Ponamareva – Авдей. Дитя хаоса (страница 2)

Я закрыла глаза. Попыталась вернуться. Туда, где сладкая вата. Где папин смех. Где мама не смотрит в телефон с каменным лицом. Но в ушах стоял только гул — не грозы, а чужой, далёкий, тревожный гул, который шёл непонятно откуда. Как будто там, за тучами, кто-то огромный дышал.

Я крепче зажмурилась и прижалась лбом к спинке переднего сиденья. Представила свой день рождения. Торт с лебедями из крема. Смех друзей. Бублика, которого принёс папа, опоздавший, но самый лучший. И мамин шёпот: «Будешь хорошо учиться — под Новый год получишь розовый смартфон. Блестящий. Как у взрослых».

Это обещание светилось внутри маленьким маячком. Там, в конце этой бесконечной пробки. За мостом. За дождём. За этим чужим, страшным небом.

— Как... как думаешь, надолго мы тут? — спросила я тихо.

Мой голос прозвучал хрипло, как будто я долго молчала.

— Не знаю, рыбка, — папин голос был усталым. — Расслабься. Попробуй поспать.

Я уткнулась лбом в стекло. Попа затекла, ноги занемели. Я смотрела, как красные огни мигают в такт моему сердцу. Пробка заперла нас не просто в машине. Она заперла нас в этом сером, душном, неподвижном мире, где время текло, как густой мёд, а пространство сжалось до размеров салона. Где-то там, за мостом, маячили синие вспышки аварийных машин. Чужие. Далёкие.

Я закрыла глаза и представила, что мой новый розовый телефон ловит сигнал. Где-то впереди. За мостом. За аварией. За этой бесконечной серой мглой.

Скоро. Скоро мы приедем. И всё будет хорошо.

Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже поселился холодный, липкий страх. Как будто я знала: ничего уже не будет хорошо. Никогда.

Вкладка 2

Глава 2. Чужие молнии

Пробка не двигалась.

Я считала про себя: раз, два, три — рывок. Полметра. Стоп. Снова тишина. Папа барабанил пальцами по рулю. Мама вздыхала и листала что-то в телефоне. Я прижалась лбом к стеклу. Оно было холодное и чуть-чуть дрожало. За окном — серое месиво из машин, фонарей и низкого, тяжёлого неба. Красные огни стоп-сигналов впереди мигали, как чьи-то глаза. Злые. Немигающие. Они смотрели прямо на меня.

Я закрыла глаза. Попыталась представить, что мы уже дома.

Вот мы въезжаем во двор. Пахнет пылью и тополиным пухом — летним, горячим, родным. Вот бежим по лестнице. Папа гремит ключами. Дверь открывается — и тёплый, вкусный запах дома окутывает с головой. Мама, наверное, испекла пирог. Яблочный. Или ванильные булочки. У меня заурчало в животе. Я сглотнула слюну.

Я бы скинула сандалии прямо в прихожей. Мокрые, с песком. Мама бы заворчала: «Айва, в корзину!» — но не зло, а так, по привычке. А я бы уже мчалась в комнату. К компьютеру. Там меня ждёт игра. Новая. Та самая, которую папа разрешил скачать вчера вечером. Там можно придумать своего персонажа.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Я уже всё придумала.

Мой персонаж — Люмина Солария. Повелительница Лунного Света. Высокая, красивая, в платье, которое переливается серебром и голубым, как вода в речке под солнцем. В руке — посох с хрустальным шаром. Шар светится изнутри, как будто туда поймали звезду. И я не одна. Вокруг — целый мир. Аструм. Огромный, бескрайний. Там есть город на облаках — Скайхейвен. Там хрустальные платформы парят в розовом небе, а между ними скользят воздушные корабли с парусами, похожими на крылья стрекоз. Там есть тёмные пещеры — Умбра Дефс. Там всегда полумрак, и в тенях прячутся древние чудовища. С ними надо сражаться. Страшно, но интересно. И есть руины — Эхоуз оф Элдориа. Там каждый камень помнит исчезнувшую цивилизацию. Там можно найти сокровища.

Я представила, как Люмина идёт по этим руинам. Лунный свет льётся сквозь проломы в потолке. Где-то впереди — шорох. Может, враг. А может, друг. Она сожмёт посох крепче и шагнёт вперёд. Не побежит. Потому что Повелительница Лунного Света не боится.

В животе стало тепло. Как будто я глотнула горячего какао.

А потом — вечер. Мы с мамой и папой усядемся на диван. Бублик будет под боком — мягкий, тёплый, с потёртым носом. Мама принесёт попкорн. Солёный карамельный. Самый вкусный. И мы включим новую серию «Гримм».

Я обожала «Гримм». Там Ник Буркхардт — обычный полицейский, но он видит. Видит тех, кто прячется под человеческой кожей. Везенов. Некоторые — хорошие. Как Монро. Он большой, мохнатый, ворчливый, но добрый. А некоторые — жуткие. Скользкие, с клыками, с глазами, в которых нет ничего, кроме голода. Ник их ловит. Или прогоняет. Или... убивает.

Я не боялась. Ну, почти. Когда смотришь с папой и мамой, когда Бублик под боком, а в миске попкорн — даже самые страшные монстры становятся немножко смешными. Главное — добро всегда побеждает. Ник всегда справляется. Потому что он знает: важно понять, кто перед тобой. Друг или враг. И никогда не сдаваться.

Я представляла, как вырасту и тоже буду сражаться с монстрами. Настоящими. Защищать людей. Как Ник. У меня будет свой Монро — ворчливый, но верный. И свой посох. И я никогда-никогда не испугаюсь.

Слава богу, каникулы. Никаких учебников. Никаких правил. Только игра и «Гримм».

Я открыла глаза.

Пробка стояла.

Я вздохнула. Машина всё та же. Спина затекла, попа онемела. Папа перестал барабанить по рулю и просто смотрел вперёд, в бесконечную цепочку красных огней. Мама отложила телефон и тёрла виски. В салоне было душно и тихо. Только слышно, как где-то далеко, за мостом, воет сирена.

Небо стало совсем чёрным. Не вечерним — а таким, как будто кто-то накрыл город огромной крышкой. И вдруг...

Без звука.

Просто вспышка. Фиолетовая. Ядовитая. Она разрезала небо зигзагом, не от тучи к земле, а между тучами. Как будто там, наверху, кто-то играл в опасную игру.

Я замерла. Сердце ёкнуло и пропустило удар.

Ещё одна вспышка. Зелёная. Она не погасла сразу, а повисла в воздухе светящимся шаром. Шар подрагивал, как мыльный пузырь, и медленно гас. Я прилипла к стеклу. Дыхание перехватило.

— Папа... — прошептала я. — Папа, смотри!

Папа уже смотрел. Он высунулся из машины, задрав голову. Его лицо в свете этих странных молний стало бледным, чужим. Рядом, из других машин, тоже выходили люди. Стояли, запрокинув головы, и молчали.

Тишина. Абсолютная. Ни грома. Ни ветра. Только эти беззвучные вспышки — фиолетовые, зелёные, сиреневые, — рвали небо на куски.

Мне стало холодно. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Снизу вверх. Медленно. Я поёжилась.

Это было неправильно. Молнии должны греметь. Они должны бить в землю. Они должны быть белыми или жёлтыми. А эти — чужие. И тишина... Тишина была хуже любого грома. Она давила на уши. На грудь. Не давала дышать.

— Пап, что это? — мой голос сорвался на шёпот.

— Сиди в машине, — сказал папа. Голос у него был незнакомый. Резкий. — С мамой. Дверь закрой.

Он не посмотрел на меня. Он смотрел на небо. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Страх.

Настоящий. Взрослый. Папа боялся.

Я вжалась в сиденье. Мама молча сжала руль. Костяшки её пальцев побелели. Я хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле. Я снова посмотрела в окно.

Над мостом, в разрыве чёрных туч, мелькнуло что-то огромное. Тёмное. Оно было больше самолёта. Больше дома. Оно висело там, наверху, и не падало. Просто висело. И смотрело.

Или мне показалось.

Я зажмурилась. Сильно-сильно. До цветных кругов под веками. Я хотела обратно. В игру. В «Гримм». На диван, к Бублику, к попкорну. Где монстры — понарошку. Где добро всегда побеждает.

Но когда я открыла глаза, ничего не изменилось. Небо всё так же рвали чужие молнии. Папа всё так же стоял у машины, маленький и хрупкий под этой жуткой, безмолвной бурей. А где-то там, за тучами, пряталось то самое тёмное, огромное.

И я вдруг поняла.

Это не гроза.

Это что-то другое. Что-то, чего не показывали в «Гримм». Что-то, с чем Ник Буркхардт, наверное, не справился бы.

Я сжала в кармане кусочек ракушки — маленький, шершавый, с той самой речки. Единственное, что осталось от сегодняшнего счастья. Прижала его к ладони так сильно, что стало больно.

И стала ждать.

Пробка не двигалась.

Вкладка 3

Глава 3. Сигнал «Омега»

Тишина стала густой, как кисель. Она давила на уши, на грудь, не давала дышать. Я сидела, вжавшись в сиденье, и смотрела в окно. Чужие молнии всё ещё рвали небо — беззвучно, страшно, неправильно. Фиолетовые. Зелёные. Сиреневые. Они вспыхивали и гасли, как будто там, наверху, кто-то включал и выключал огромные лампы.

И вдруг —

Вой.

Он ворвался в салон, как нож. Пронзительный, режущий, нечеловеческий. Я вскрикнула и зажала уши руками. Не помогло. Вой проходил сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он шёл отовсюду: из радио, которое папа тут же вырубил, из маминого телефона, из динамиков на столбах вдоль дороги. И голос. Металлический. Мёртвый.

«Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы «Омега». Повторяю: Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы «Омега». Это не учения!»

Слова падали, как камни. Тяжёлые. Холодные. Я не понимала, что такое «Омега». Но от того, как это говорили, у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Это не учения. Это по-настоящему.

Мама побелела. Я видела, как её пальцы вцепились в руль. Костяшки стали белые-белые, как мел. Папа замер у открытой дверцы. Его лицо в свете фиолетовых вспышек казалось чужим, старым.