Anastasia Ponamareva – Авдей. Дитя хаоса (страница 1)
Anastasia Ponamareva
Авдей. Дитя хаоса
Вкладка 1
Глава 1. Пятёрка за счастье
Солнце только-только просыпалось, а в квартире уже стоял шум, от которого хотелось зарыться головой под подушку и никогда не вылезать. Лучи, ещё робкие и какие-то липкие, ползли по шторе, щекотали веки. Я зажмурилась сильнее, но всё равно слышала: на кухне мама гремела посудой, как будто специально била ложкой по каждой кастрюле. Папины шаги — быстрые, тяжёлые — бухали по коридору туда-сюда. Радио бормотало что-то взрослое и скучное, слова слипались в один противный ком.
Пахло папиным кофе. Горько. Обжигающе. И мамиными духами — сладко, но как-то тревожно, потому что этот запах всегда означал: сейчас она уйдёт. А ещё пахло горелым хлебом из тостера. Я ненавидела этот запах. Он напоминал, что утро — это не про «поваляться», а про «вставай, опоздаем».
— Айвушка! — мамин голос ввинтился в ухо, даже через закрытую дверь. — Хватит мечтать! Через десять минут выходим!
Десять минут. В груди что-то сжалось. Маленькое, холодное. Как будто я проглотила ледышку, и она застряла где-то под рёбрами. Школа. Длинный-длинный коридор, пахнущий хлоркой и мелом. Марья Ивановна смотрит так, будто я уже сделала что-то плохое, даже если просто сижу и дышу. Звонок. Всегда резкий. Всегда не вовремя. Вырывает из книжки, из рисунка, из мысли. Школа — это место, где надо сидеть ровно, а хочется бегать. Где надо слушать про скучные правила, а в голове — речка, песок, смех.
Я села на кровати. Бублик — мой плюшевый медведь с потёртым носом — смотрел на меня стеклянными глазами. Как будто говорил: «Ну что, опять?» Я вздохнула и пошлёпала босыми ногами на кухню. Пол был холодный. Всегда холодный по утрам. Пальцы поджимались сами собой.
На кухне мама, уже в пальто, красила губы перед зеркалом. Папа, с расстёгнутой пуговицей на рубашке, хмурился в какие-то бумаги и пил кофе. Большими глотками. Как будто это лекарство.
Я села за стол. Передо мной — тарелка с овсянкой. Каша уже покрылась противной плёночкой. Я ткнула ложкой. Плёнка сморщилась. Есть не хотелось совсем. Хотелось обратно в кровать, к Бублику, в одеяльную нору.
Папа вдруг оторвался от бумаг. Посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, но тёплые. Он подмигнул.
— А наш уговор помнишь?
Внутри что-то ёкнуло. Уговор. Я замерла, ложка застыла над кашей.
— Солнечная пятёрка сегодня — и сразу после звонка летим на речку. Прямо в купальниках! Плескаться, песочные замки до небес строить... А если повезёт — может, и на катамаране? На том жёлтом, помнишь?
Жёлтый катамаран. У него скрипели педали и пахло мокрой резиной. И было страшно, что перевернёшься, но папа держал крепко. И вода была зелёная, прозрачная, и видно было, как на дне шевелятся водоросли, похожие на волосы русалки.
— Правда-правда? — вырвалось у меня. Я даже привстала на стуле. — Обещаешь, пап? Без обмана?
— Клянусь моим старым ноутбуком! — папа поднял руку, как на присяге. — Но учти, только за честно заработанную. За старание и умные мысли.
Умные мысли. Я снова села. Умные мысли — это как? Про что писать? Про счастье. «Мой самый счастливый день». Я уставилась в окно. Там, за стеклом, ветер гонял пыль, и машины гудели в пробке. Счастье — это не здесь. Счастье — это там, где пахнет водорослями и мокрым песком. Где мама смеётся и не торопится. Где папа не смотрит в бумаги. Где можно визжать так громко, что чайки пугаются и взлетают.
В школе я села за парту. Солнечные зайчики плясали на обложке учебника, дразнили: смотри в окно, там жизнь! Но я смотрела на чистый лист в клеточку. Пустой. Белый. Страшный.
Голос Натальи Петровны гудел, как старый холодильник: про вступление, про основную часть, про вывод. Слова проходили мимо ушей. Я сжимала ручку. Пальцы вспотели.
А потом я вспомнила.
Тот день. Прошлым летом. Когда папа учил меня не бояться воды. Я стояла по пояс в речке, дрожала, хотя было тепло. Вода казалась чёрной и глубокой, как омут. «Доверься мне», — сказал папа. И взял за руки. И я легла на воду, а он держал. И вода вдруг стала мягкой. Тёплой. Своей. Я смотрела в небо, а там плыли облака, белые и пушистые, как сладкая вата. И папа смеялся. И мама кричала с берега: «Молодец, Айвушка!» — и в голосе у неё было столько солнца, что хотелось плакать.
Я опустила голову и начала писать.
Слова потекли сами. Коряво, с ошибками. Но настоящие. Как слёзы тогда — солёные, горячие, живые. Я писала про маму и папу, про речку, про песок, про бутерброды с колбасой, от которых крошки сыпались на полотенце. Я писала про смех. Про то, как мы были вместе.
Когда Наталья Петровна пошла между рядами, моё сердце застучало прямо в горле. Каждый её шаг отдавался в ушах: тук-тук, тук-тук. Она положила тетрадь на парту. Я боялась дышать. Открыла.
Красная паста. Жирная цифра. 5.
И подпись: «Очень тепло и искренне! Виден твой настоящий счастливый день!»
Внутри взорвался фейерверк. Горячий, сладкий, как первая клубника с грядки. Пятёрка! И я её получила! За сочинение! Не за дурацкую математику. За слова. За правду. За то, что я чувствовала.
Речка! Папа сдержит слово!
Я вылетела из класса первой. Витька, вечно всех обгонявший, остался позади. У ворот я заметалась, высматривая нашу машину. Вот! Но за рулём... мама. У мамы было озабоченное лицо. Внутри у меня всё оборвалось и полетело вниз, как с горки.
— Папа застрял на срочном созвоне, — быстро сказала мама, распахивая дверь. — Но он мчится! Встретим его прямо на пляже! Быстрей, солнце в зените!
Оборвавшееся снова взлетело. Мчится! Значит, успеет!
Дома начался ураган. Школьная форма — прочь, в угол. Купальник с дельфинчиками — на тело, холодный и скользкий. Панамка — на голову. Полотенце — в руки. Любимая надувная уточка Мартышка — под мышку. Мама металась, как белка, запихивая в сумку бутерброды, яблоки, бутылки с водой.
— Айва, сандалии! Крем от солнца в мою сумку положила?!
Сандалии. Ремешок не застёгивался, пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в ушах.
— Всё? Поехали! На речку! Ура, пляж!
Дорога тянулась, как жвачка. Знакомые дачи, лес, и вдруг — сверкнуло! Синяя лента реки. А там, у воды, уже махал рукой папа. Я сбросила сандалии прямо у машины и побежала. Песок обжёг ступни — ой, горячо! — как сковородка. Я запрыгала на цыпочках, смеясь. У воды песок стал мокрым, прохладным. Пальцы утонули в нём, и стало щекотно и хорошо.
Два часа пролетели, как один вдох. Война брызг — папины «торпеды» накрывали с головой, я визжала и захлёбывалась смехом. Песочный замок с башнями и рвом — волна-предательница слизнула его в один миг, но было не жалко. Потому что папа купил сладкую вату. Огромное розовое облако на палочке. Оно таяло на языке, становилось липким на щеках, пушинки щекотали нос и улетали по ветру. Потом — ледяная бутылка колы. Пузырьки кололи горло, шипели в носу, и хотелось смеяться. А следом — мороженое. Ванильное, белое, в хрустящем стаканчике. Я слизывала его медленно-медленно, лёжа на спине и глядя в небо. Синее-синее. Бездонное. Вот оно — счастье. То самое, о котором я писала. Казалось, оно будет длиться вечно.
Но вечность — хрупкая.
Сначала просто холодок пробежал по коже, как будто кто-то невидимый дунул на мокрые плечи. Я поёжилась. Потом где-то далеко, за лесом, глухо ухнуло. Как будто великан топнул ногой под землёй. Я приподнялась на локтях. На горизонте, где только что было чистое небо, стали собираться грозовые тучи. Они росли на глазах. Огромные. Тяжёлые. Цвета синяка. С рваными, клубящимися краями. Солнце спряталось, будто испугалось. Ветер, до этого ленивый, вдруг взбесился. Закрутил песок, зашуршал листьями, рванул полотенце и унёс его к воде. Мама вскрикнула. Папа вскочил.
Ещё один раскат. Громче. Ближе.
— Ого, ну и наперчило! — папа уже собирал вещи, движения быстрые, резкие. — Пора домой. Быстро, детка! Гроза не шутит!
Я смотрела на сладкую вату. Она сжалась, стала мокрой и некрасивой. Мороженое потекло по пальцам липкой лужицей. Ещё чуть-чуть! Совсем чуть-чуть! Но тучи наваливались, как чёрная стена. Мы побежали к машине. Песок летел в глаза, щипал. Где-то рядом заплакал маленький ребёнок. Люди сворачивали зонты, хватали детей, кричали. Я вжалась в сиденье. Через стекло было видно, как солнечный пляж превращается в серую, страшную картинку. Пахло озоном. Так пахнет воздух перед самым страшным. И пылью. И мокрыми полотенцами.
Машина тронулась. Позади остался гул ветра и приближающийся грозовой вал. Впереди был путь домой, под стук первых капель по крыше. Тяжёлых. Редких. Как будто кто-то большой и злой пробовал пальцем: тук... тук... тук...
Мы уже подъезжали к мосту — широкому бетонному гиганту — как машины впереди встали. Просто замерли. Попали в большую пробку. Красные огни стоп-сигналов растянулись в бесконечную цепочку. Как сотня злых, немигающих глаз.
— Вот чёрт, — выдохнул папа и уронил руки с руля. — Полный штиль. Ни сантиметра.
Мама вздохнула, уставилась в телефон. Я прилипла лбом к стеклу. Оно было холодное и запотевало от моего дыхания. За окном темнело. Не как вечером, а как будто кто-то выкручивал лампочку мира. Небо стало низким, тяжёлым, чугунным. Дождь перестал, но легче не стало. Воздух в машине сгустился, стал липким и влажным. Пахло мокрой дорогой, выхлопными газами и чем-то кислым — как мокрая шерсть. Стёкла запотели изнутри. Папа включил печку на холодный обдув, но холод только подчеркнул, как душно и тесно.