Anastasia Ponamareva – Авдей. Дитя хаоса (страница 4)

Кто? Зачем?

Я вспомнила фильмы ужасов, которые мы иногда смотрели с папой, когда мама не видела. Там чудовища всегда оставляли после себя беспорядок. Кровь, внутренности, разбросанные вещи. А здесь — чисто. Слишком чисто. Как будто кто-то прибрался.

От этой мысли стало ещё страшнее. Чудовища, которые прибирают за собой. Чудовища, которые не оставляют следов. Кроме этих. Кровавых.

Мы шли дворами, переулками, прятались за гаражами. Папа останавливался у каждого угла, выглядывал, слушал. Его лицо было напряжённым, как натянутая струна. Мама дышала часто и поверхностно, как будто ей не хватало воздуха. Я старалась идти тихо-тихо, но сандалии всё равно шуршали по асфальту, и каждый этот звук казался мне оглушительным.

Один раз мы увидели людей.

Они выглядывали из окна второго этажа старого офисного здания. Мужчина и женщина. Бледные, испуганные, с красными от недосыпа глазами. Они смотрели на нас, и в их взгляде была надежда. И страх. Они хотели, чтобы мы подошли. Хотели быть вместе. Потому что вместе — не так страшно.

— Смотри, папа! Люди! — вырвалось у меня.

Папа резко развернулся и зажал мне рот ладонью. Я замерла. Его глаза были совсем близко, и в них я увидела то, от чего мне стало по-настоящему жутко. Не злость. Не раздражение. Страх. Дикий, животный страх.

— Тсссс! — прошипел он. — Ни звука!

Он убрал руку. Я стояла, не смея пошевелиться. Губы дрожали. Обида жгла где-то в горле, но я сдерживалась изо всех сил.

— Нам нельзя к ним, — сказал папа тихо. Он присел передо мной на корточки, заглянул в глаза. — Понимаешь? Большая куча народу — это большая цель. Шум, движение — их легче заметить. А внимание сейчас — это смерть. Понимаешь?

Я кивнула. Понимала. Не до конца, но понимала.

— Теперь каждый сам за себя, — добавил папа, и его голос стал горьким. — Если войска не справились со всем своим оружием, то горстка выживших — это не помощь. Это маяк для тех, кто охотится. Нас найдут быстрее, если мы соберёмся вместе. Нужно уходить. Быстро и тихо. Дальше от города.

Я снова кивнула. Посмотрела на окно. Там уже никого не было. Только тёмный проём.

Мы пошли дальше. Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На тёмные пятна, которых становилось всё больше.

В парке мы остановились передохнуть. Папа достал свои старые часы с компасом на ремешке. Открыл крышку, посмотрел. И нахмурился.

— Что такое? — спросила мама.

— Стрелка крутится, — сказал папа. — Как бешеная. Во все стороны.

Я заглянула через его плечо. Компас действительно вёл себя странно. Стрелка не показывала на север. Она дёргалась, дрожала, вращалась, как будто сошла с ума. Как будто сам север исчез.

— Может, сломался? — спросила я.

Папа покачал головой. Ничего не сказал. Просто убрал часы в карман.

Мы шли до самого вечера. Ноги у меня гудели, живот урчал от голода. Солнце уже садилось, когда мы вышли к окраинной улице с гаражами и маленькими магазинчиками. И тут я увидела его.

Хлебный ларёк.

Небольшой, с решёткой на окне. Дверь была приоткрыта. Рядом валялись пустые коробки и упаковки. Видимо, его уже грабили в первые часы паники.

— Там можно переночевать, — сказал папа. — И проверить, есть ли что съестное.

Внутри царил беспорядок. Полки полупустые, батоны зачерствели и покрылись плесенью, пакеты с булками валялись на полу. Но холодильник работал. Гудел тихо, как родной. И морозильный ларь тоже. Папа нашёл в подсобке маленький бензиновый движок. Он тихо подвывал в углу, и от этого звука мне стало немного спокойнее. Как будто мы не одни. Как будто что-то ещё работает в этом мёртвом городе.

— Свет не включаем, — предупредил папа. — Ни в коем случае. Только фонарик.

В подсобке было тесно, но уютно. Пахло мукой и сухим хлебом. Я нашла пачку сухарей, немного помятых, но целых. Пакет чипсов. И бутылку жёлтой газировки. Открыла, глотнула. Холодная, сладкая, шипучая. Пузырьки защипали в носу, и я чуть не чихнула.

— Лучше бы сок взяла, — вздохнула мама. — Эта гадость желудок испортит.

— Зато сладко, — пробормотала я, отхлёбывая ещё глоток.

Сахар ударил в голову, и на секунду стало почти хорошо. Почти как раньше. Когда мы ездили на пикник и пили газировку из банок. Когда папа смеялся, а мама не смотрела в одну точку пустыми глазами.

Я устроилась на полу, на мешках с мукой. Они пахли хлебом и немножко пылью, но были мягкими. Мама укрыла меня старой курткой, найденной в подсобке. От неё пахло чужим человеком и бензином.

Я закрыла глаза. Попыталась представить, что я дома. В своей кровати. Рядом Бублик. За стеной — голоса родителей. Не испуганные, не напряжённые. Обычные. Родные.

Но в ушах стоял только гул движка. И тишина мёртвого города за тонкой стеной.

И тут я вспомнила.

Бублик.

Он остался там. Дома. На моей кровати. Один. В тёмной, пустой квартире. Ждёт меня. А я не пришла.

Слёзы потекли сами. Горячие. Тихо. Я уткнулась лицом в мешок, чтобы мама с папой не услышали. Плечи тряслись. В горле стоял ком.

— Бублик... — прошептала я в ткань. — Прости... Я не пришла...

Я плакала долго. Пока не уснула. И во сне я видела его. Моего плюшевого медведя с потёртым носом. Он сидел на моей кровати и смотрел в темноту. И ждал.

Ждал, что я вернусь.

А я не вернулась.

Вкладка 5

Глава 5. Следы на асфальте

Проснулась я от холода. Не от того, что замёрзла — куртка, которой меня укрыла мама, была тёплой, хоть и пахла чужим. Холод шёл изнутри. Как будто кто-то выключил внутри меня маленькую печку, которая всегда грела, даже когда было страшно.

Я открыла глаза. В подсобке было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь щель в заколоченном окне. Пахло мукой, пылью и бензином от движка. Он всё ещё гудел — тихо, монотонно, как старый холодильник.

Родители уже не спали. Папа стоял у двери, прижавшись ухом к щели. Мама собирала остатки еды в сумку — быстро, резко, как будто мы опаздывали на поезд. Только поезда теперь никуда не ходили.

— Что случилось? — прошептала я.

Папа поднял руку — замри. Я замерла. И тогда услышала.

Выстрелы.

Далеко. Где-то в глубине города. Сухие, отрывистые хлопки. Не как в кино — громкие, раскатистые. А тихие, почти игрушечные. Но от них у меня всё внутри похолодело. Потому что я знала: это не игрушки.

— Зачистка, — сказал папа одними губами. — Уходим. Сейчас.

Мы выскользнули через запасной выход. Утро было серым, как старая простыня. Небо низкое, тяжёлое, будто на город положили грязную вату. Ветра не было. Только тишина. И эти далёкие хлопки, от которых вздрагивали плечи.

Мы двинулись вдоль гаражей. Папа шёл первым, мама замыкала, я посередине. Я старалась ступать как можно тише, но гравий под ногами всё равно хрустел, и каждый хруст отдавался у меня в ушах громче выстрелов.

И тут я услышала другое.

Лай.

Собаки. Много. Где-то совсем рядом, за рядами гаражей. Они лаяли не переставая — хрипло, надрывно, с подвыванием. Как будто весь собачий мир сошёл с ума.

Папа остановился. Прислушался. И вдруг его лицо изменилось. Не стало спокойнее, нет. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на... понимание?

— Собаки, — прошептал он. — Слышите? Лают без остановки.

— И что? — мама нахмурилась. — Они же привлекут внимание. Эти твари их услышат.

— Именно, — папа почти усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но они лают с самого утра. И их не убили. Значит, собаки им не интересны. Животные — не цель. Не угроза. Их просто не замечают.

Я прислушалась. Собаки действительно лаяли так, будто их никто не трогал. Просто лаяли. На ветер. На сороку. На собственную тень. От страха. От того же самого страха, который сидел у меня внутри.

— Гаражный лабиринт — отличное укрытие, — продолжал папа. — А этот лай... это наш шумовой заслон. Пока они лают, наши шаги, наш шёпот, даже кашель — всё утонет в этом гаме. Идём. Быстро и тихо.

Мы двинулись вглубь гаражного лабиринта. Ржавые ворота, кучи хлама, старые покрышки. Узкие проходы, в которых едва можно было протиснуться вдвоём. Собачий лай становился громче, ближе, и я уже различала отдельные голоса. Высокий, визгливый. Низкий, хриплый. И тонкий, почти плачущий.

Мы вышли к ручью.