Anasatose Arkal – Последний Пламень (страница 8)
Её голос звучал с новой, почти пророческой уверенностью. Она видела не банду разбойников, а потенциальную армию. Первую искру сопротивления, которую можно раздуть.
– Это огромный риск – мрачно сказал Дорхан, но в его тоне уже не было категоричного отказа, а лишь трезвая оценка.
–Один неверный шаг, одно неверное слово – и они просто перережут нас, чтобы забрать наши вещи.
– Я знаю – согласилась Миатери.
– Поэтому мы не пойдём с пустыми руками. Мы пойдём с демонстрацией силы. Но не как угрозу… а как предложение.
Она посмотрела на свои руки, затем на Дорхана.
– Ты будешь моим щитом. А я… я буду голосом. Голосом, который говорит то, что они боятся сказать сами себе.
Это была авантюра, граничащая с безумием. Но в глазах Миатери Дорхан видел не безумие, а ту самую решимость, что заставила его когда-то последовать за ней. Она больше не была просто девушкой с гримуаром. Она становилась лидером. И её первый настоящий тест на лидерство ждал их в ложбине, у костров людей, у которых нечего было терять.
Обговорив план действий, они выдвинулись в сторону лагеря. Но не как просители, и не как скрывающиеся путники. Они шли с гордо поднятыми головами. Дорхан – на шаг позади и слева, его рука лежала на рукояти меча, а взгляд сканировал каждую тень, каждый силуэт. Он был её остриём и её щитом, молчаливым воплощением военной мощи.
А Миатери… Она шла впереди. Её плащ был сброшен на плечи, чтобы все видели, что её руки свободны, но её осанка, её твёрдый, безразличный взгляд говорили о силе куда более опасной, чем любое оружие. Она несла в себе ауру незыблемого спокойствия, которое могло в мгновение ока смениться уничтожающей бурей. Их заметили почти сразу. Раздался резкий свист, крики, и из-за повозок, из палаток, высыпали люди. Мужчины с ножами и топорами, женщины, хватающие детей и отталкивающие их за спину. В глазах – смесь злобы, страха и любопытства.
– Стой! Кто такие? Чего пришли? – выкрикнул коренастый мужчина с седыми всклокоченными волосами и лицом, изборождённым шрамами и морщинами. Он вышел вперёд, сжимая в руке тяжелый бердыш*.
*Бердыш – рубящее холодное оружие в виде топора с широким и длинным (40-100см) лезвием в форме полумесяца на высоком древке (свыше 2м)
Миатери остановилась в нескольких шагах от него, окинув взглядом собравшуюся толпу.
– Мы пришли поговорить с теми, кого король Риз лишил дома, семьи и будущего – её голос прозвучал на удивление громко и чётко, разносясь по всей ложбине.
– Мы пришли поговорить с теми, кому нечего терять.
В толпе пронёсся гул. Кто-то выругался, кто-то смотрел с недоверием.
– Красивые слова! – рыкнул старый воин.
– А на деле вы, наверное, королевские шпики!
– Если бы мы были шпиками – холодно парировала Миатери, – вы бы уже были мертвы. Как те, что выследили нас сегодня утром у Скалистого ручья.
Наступила мёртвая тишина. Все знали, кто ушёл в ту сторону и не вернулся.
– Это… ты? – кто-то прошептал сзади.
Миатери не ответила прямо. Вместо этого она медленно подняла руку. На её ладони, с тихим шипением, вспыхнуло и закрутилось небольшое вихревое пламя – не яркое и яростное, а тёмно-багровое, цвета запёкшейся крови. Оно было зловещим и гипнотическим.
– Король отнимает у вас последнее. Я же… я предлагаю вам шанс всё забрать обратно. Но для этого вам придётся перестать быть стаей шакалов, снующих по лесу. Вам придется стать мечом.
Она сжала кулак, и пламя погасло, оставив в воздухе запах озона и всеобщее оцепенение.
– Я даю вам выбор. Присоединиться к нам и сражаться. Или остаться здесь и ждать, пока королевские охотники за головами не придут за вами. Решайте.
Она стояла, ожидая, а Дорхан за её спиной чувствовал, как каждое его волокно напряжено, готовое в любой миг выхватить меч. Исход их миссии висел на волоске.
Из толпы, с низким рыком, выступил громила больше двух метров роста. Его мышцы вздувались под грязной рубахой, а в руках он сжимал массивный двуручный топор, зазубренный от многочисленных стычек.
– Слишком много болтаешь, ведьма! – проревел он и, не дожидаясь ответа, с неожиданной для своих размеров скоростью ринулся вперёд.
Дорхан молниеносно шагнул навстречу, его меч встретил топор с оглушительным лязгом. Искры посыпались в сумеречный воздух. Удар был чудовищной силы. Ещё один, второй – и сталь старого меча Дорхана, уже изношенная в предыдущих боях, с треском лопнула пополам.
Отброшенный силой удара, Дорхан отступил на шаг, сжимая в руке обломок клинка. На его лице не было страха, лишь холодная ярость и готовность биться до конца даже голыми руками.
Но Миатери уже действовала.
Она не отступила, не вскрикнула. Её лицо оставалось каменной маской спокойствия. Она просто подняла руку, ладонью вверх, а затем медленно, с неумолимой силой, сжала пальцы в кулак.
И громила замер на полпути, готовясь для нового замаха. Его глаза выкатились от непонимания и ужаса. Невидимая, сокрушительная сила сжала его со всех сторон, как рука великана. Раздался отвратительный, влажный хруст – не один, а несколько, будто кто-то ломал сухие ветки. Его топор с грохотом упал на землю. Сам он, издав хриплый, пузырящийся стон, рухнул на колени, а затем и на землю, его тело неестественно выгнулось, конечности были сломаны в нескольких местах. Но грудь всё ещё поднималась в конвульсивных, прерывающихся вздохах. Она оставила его живым. Осознанно. Чтобы его агония была уроком для остальных.
В лагере воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь хрипами поверженного великана. Миатери медленно опустила руку. Её ледяной взгляд скользнул по бледным, искажённым ужасом лицам разбойников.
– Кто ещё хочет убедиться в моей силе? – её голос прозвучал негромко, но отточенно и чётко, как лезвие, врезаясь в сознание каждого. В нём не было ни злобы, ни торжества. Лишь холодный, неоспоримый факт.
Она сделала шаг вперёд, и толпа инстинктивно отпрянула.
– Я не предлагаю вам дружбу. Я предлагаю вам шанс. Шанс служить делу, которое сильнее вас. Сильнее вашего страха. Сильнее даже вашей смерти.
Она указала на сломанное тело у своих ног.
– Вы можете быть как он – сломанным орудием, выброшенным на свалку истории. Или… – её взгляд упал на обломок меча в руке Дорхана, – …вы можете стать новым клинком в моих руках. Клином, что расколет трон Риза.
Она закончила и ждала, оставив их наедине со своим выбором и с тихими хрипами того, кто выбрал неправильно.
Все смотрели на неё с ужасом.
В глазах разбойников это был животный, примитивный страх перед непостижимой силой, что может сломать человека, как сухую ветку, одним лишь усилием мысли. Они видели не девушку, а воплощение стихии, божество разрушения, сошедшее с небес, чтобы судить их.
Но самый пронзительный взгляд был у Дорхана. Он смотрел на Миатери, и в его глазах читалась не просто тревога, а глубокий, внутренний холод. Он понимал. Разумом он понимал всё: необходимость демонстрации силы, важность безжалостного урока, стратегическую целесообразность её поступка. Она спасла им жизни, утвердила их авторитет, возможно, обеспечила им целую армию.
Но всё же… что-то пугало его в этой девочке.
Пугала не скорость, с которой она училась. Пугала не мощь её дара. Пугала та самая лёгкость.
Лёгкость, с которой её лицо оставалось каменным, когда кости хрустели под невидимым давлением. Лёгкость, с которой она оставила его в живых – не из милосердия, а для тактического устрашения. Лёгкость, с которой она переступила через ту грань, где заканчивается самозащита и начинается нечто иное. Холодная, расчётливая жестокость. Он смотрел на её профиль, освещённый заревом костров, и видел не ту юную девушку, что плакала над сломанным мечом в подземелье. Он видел архитектора. Создателя, который оперировал человеческими судьбами и телами, как другие оперируют камнями и деревом. И он понимал, что связал свою судьбу с силой, которую, возможно, не в состоянии контролировать. Силой, которая могла спасти мир… но какой ценой?
Он молча подобрал обломок своего меча и спрятал его за пояс. Этот кусок сломанной стали был теперь символом. Символом того, что её сила превосходила всё, что он знал. И символом его новой роли – быть тенью при этой силе, её защитником и, возможно, единственным, кто осмелится бросить ей вызов, если это потребуется.
Он сделал шаг вперёд, встал рядом с ней, и его голос, грубый и не допускающий возражений, прорезал тишину:
– Вы слышали её. Выбор за вами. Но выбирайте быстро.
Он был с ней. Но в его сердце, рядом с верностью, теперь жил и крошечный, холодный червячок страха.
Сначала присел на одно колено старый воин с бердышом. Его взгляд был прикован к земле, спина сгорблена в немом признании превосходства. Затем, словно подхваченная невидимой волной, вся толпа – мужчины, женщины, даже подростки – склонились перед ней. Одни – в страхе, другие – в потрясении, третьи – с зарождающейся в глазах фанатичной надеждой. Даже те, кто прятался в палатках, вышли и присоединились к общему порыву.
Тишина была оглушительной. В ней слышалось лишь потрескивание костров и прерывистый, хриплый стон сломанного громилы – живое напоминание о цене неповиновения.
Они склонились не перед Дорханом, не перед его воинской доблестью. Они склонились перед силой. Перед той, что говорила с ними на языке, который они понимали лучше всего – на языке безжалостной власти.