Anasatose Arkal – Последний Пламень (страница 15)

Позже, вечером, когда лагерь погрузился в сон, а единственным светом были луна и тлеющие угли костров, Миатери сидела в своей палатке. Перед ней на грубом столе был разложен лист пергамента, на котором она с невероятной точностью выводила контуры карты. Но это была не карта дорог или городов. Это была карта жизни самого Элариона. Она отмечала на ней места, где магия была больна – бледные, едва пульсирующие точки, и те, что были поражены чумой Кристаллов Поглощения – чёрные, мёртвые пятна, похожие на струпья.

В палатку вошёл Дорхан. Он молча постоял у входа, наблюдая, как её рука выводит причудливые, тревожные узоры. Его взгляд скользнул на неподвижную фигуру голема, стоявшего снаружи, как часть ночного пейзажа.

– Он… живой? – наконец спросил Дорхан, кивком указывая на исполина. В его голосе не было страха, лишь усталое любопытство человека, который видел уже слишком много, чтобы чему-то удивляться.

Миатери не подняла сразу глаз, заканчивая штрих.

– Нет. Не живой. Но и не мёртвый. Он – инструмент. Сложный и совершенный, как часы. Он выполняет команды.

– Какие команды? – Дорхан сделал шаг ближе, разглядывая карту. Он узнавал очертания королевства, но болезненные отметины заставляли его хмуриться.

– Пока что – защищать. Стоять на страже. – Она наконец отложила перо и посмотрела на него. В свете единственной лампы её лицо казалось осунувшимся, но глаза горели твёрдым, почти неземным светом.

– Элиан Мелнар создал его не для войны, Дорхан. Он создавал его как часть чего-то большего. Системы, которая должна была исцелить мир.

Она ткнула пальцем в одно из чёрных пятен на карте.

– А Риз превратил наследие отца в орудие пыток. Каждый из этих «тромбов» был когда-то живым магом.

Дорхан медленно выдохнул, проводя рукой по лицу. Вес этого знания был почти осязаем.

– Значит, мы идём не свергать короля. Мы идём… на операцию.

– Да – тихо согласилась Миатери. – И Катакомбы под столицей – самая большая опухоль. Вырезать её будет больно и смертельно опасно.

Она посмотрела на голема, силуэт которого виднелся через полог палатки.

– Он – наш скальпель. И наша защита. Он не чувствует страха. Не знает сомнений. И его нельзя подкупить или запугать.

Дорхан кивнул, его военный ум уже оценивал тактические преимущества.

– Хорошо. Значит, так и будем действовать. Как хирурги, а не как мясники.– Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.

– Спи, Миа. Даже скальпелю нужно точить лезвие. А ты сегодня совершила путешествие, которое сломало бы любого.

Когда он вышел, Миатери снова посмотрела на карту, а затем на неподвижного стража за стеной палатки. Она была не просто их лидером. Она была диагностом в мире, охваченном чумой. И её следующий шаг вёл прямиком в эпицентр заразы.

Утром, выспавшись – впервые за долгое время по-настоящему глубоким, восстанавливающим сном, – Миа вышла из палатки. Воздух был свежим, а лагерь уже бурлил жизнью, но эта жизнь замерла на секунду, когда её заметили.

Пока она шла к складу, чтобы проверить припасы, она чувствовала на себе десятки взглядов. Они были разными. Бывшие разбойники смотрели с опаской и скрытой злобой, помня сломанного громилу. Выжившие из Гордича – с благодарностью, смешанной с почти религиозным трепетом, ведь она не только спасла их, но и привела с собой каменного исполина. Некоторые новые лица, те, кому было просто плевать на всё кроме своей шкуры, косясь на голема, просто старались не попадаться ей на глаза. А Дорхан, проверявший строящихся у ворот стражников, кинул на неё короткий, оценивающий взгляд – в нём читалось привычное доверие, но и осознание той пропасти, что пролегла между ними после её возвращения из пещер.

Она принимала все эти взгляды, не останавливаясь и не отвечая на них. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Маска лидера, которую она теперь носила стала легче, но всё равно давила на плечи.

Проверив запасы, она направилась в лазарет Силии. Внутри пахло травами и дымом, здесь было тихо, если не считать тихих стонов раненых. Силия, стоя спиной, перевязывала руку одному из своих пациентов – тому самому громиле. Его огромное тело казалось беспомощным на узкой койке.

Услышав шаги, Силия обернулась. Её взгляд, всегда такой тёплый и мудрый, на сей раз был серьёзен и проницателен. Она что-то поняла, глядя на Миатери.

– Он поправляется – тихо сказала Силия, больше глядя на Миатери, чем на своего пациента. – Кости срастаются. Твоя… печать… не дала развиться заражению.

Миатери кивнула, её взгляд скользнул по почерневшей, но целой руке великана. Он смотрел на неё из-под нахмуренных бровей, но в его глазах уже не было слепой ярости, лишь смутное понимание собственной уязвимости и силы той, что его сломала.

– Я не прошу прощения – так же тихо сказала Миатери, обращаясь больше к Силе, чем к нему. – Это был необходимый урок. Для него. И для всех.

– Я знаю, дитя – ответила Силия, и в её голосе снова появилась та материнская нота, которую Миатери почти забыла. – Но не забывай смотреть не только на карты и на врагов. Смотри на людей. Даже на таких, как он. Мы все – часть этого мира, который ты пытаешься спасти. И его кровь… она течёт и в нас.

Эти слова, эхо её собственного прозрения в пещере, задели в Миатери что-то глубокое. Она кивнула, не в силах говорить, и вышла из лазарета. Её путь вёл к войне, к Катакомбам, к самому сердцу тьмы. Но Силия напомнила ей, что сражается она не против абстрактного зла, а за каждую отдельную, хрупкую и несовершенную жизнь в этом лагере. И это бремя было самым тяжёлым из всех.

Чуть постояв в дверном проёме, Миа вернулась к Силе. Воздух в лазарете сгустился, и даже громила замер, чувствуя изменение в атмосфере.

– Дай взглянуть на твою руку, Силия – попросила Миатери. Её голос был тихим, но в нём не было прежней неуверенности или показной суровости.

Силия на мгновение заколебалась, её взгляд скользнул по лицам других пациентов. Затем, медленно, почти ритуально, она сняла перчатку и закатала рукав, обнажая чёрную, запечатанную руку. Кожа на ней была гладкой и мёртвой, как обсидиан, безжизненной и холодной.

Миатери не стала искать заклинание в гримуаре. Она не стала готовить сложный ритуал. Она просто взяла руку Силии в свои ладони. Её пальцы сомкнулись вокруг почерневшей плоти, и она закрыла глаза.

На этот раз это была не тёмная магия, не переписывание реальности. Это было… воспоминание. Она увидела тепло очага в доме Силии, запах её целебных отваров, доброту в её глазах, когда та ухаживала за ранеными. Она вспомнила живительную силу леса, чистый поток магии, который был её сутью до всех искажений.

И она обратилась к этому потоку. Не как к оружию, а как к лекарству.

Под её пальцами чёрный цвет начал таять, как лёд под утренним солнцем. Он не сходил клочьями, а медленно отступал, уступая место здоровому, розовому цвету живой кожи. Ощущение холода и онемения сменилось теплом. Сухожилия и мышцы, скованные магическим «шрамом», вновь обрели гибкость.

Это происходило на глазах у Громилы. Он лежал, не двигаясь, его широко раскрытые глаза были прикованы к руке. Он видел, как уродливое последствие силы, сломавшей его, теперь растворяется под прикосновением той же самой девушки, но действующей иначе. Это было тихое, невозмутимое чудо.

Через несколько мгновений рука Силии была полностью восстановлена. Ни шрама, ни пятна. Она была такой же, как и прежде.

Миатери открыла глаза и отпустила её руку. Она была бледной, на лбу выступили капельки пота – исцеление потребовало куда больше душевных сил, чем разрушение.

Силия с изумлением смотрела на свою здоровую ладонь, сгибая и разгибая пальцы.

– Спасибо, дитя – прошептала она, и её глаза блестели. – По-настоящему.

Миатери кивнула и повернулась, чтобы уйти. Её взгляд на секунду встретился со взглядом Громилы. В его глазах уже не было ненависти. Был вопрос. И, возможно, крошечная искра чего-то, что можно было бы назвать уважением.

Выйдя из палатки, Миатери почувствовала, как с её души упала гиря. Она искупила одну из своих ошибок. И этот маленький акт милосердия в лазарете придал ей больше сил для грядущей битвы, чем любое заклинание из гримуара Элиана.

После лазарета, с облегчённой душой, Миатери направилась к центру лагеря, где Гром, её новый старший, с грузной эффективностью обходил постры, проверяя запасы дров и раздавая поручения. Увидев её, он выпрямился, его поза была уважительной, но без раболепия.

– Гром. Как обстоят дела? – спросила она, останавливаясь рядом. Её голос был ровным, деловым.

–Госпожа – кивнул он. – Люди из Гордича обустраиваются. Не все довольны, что делят кров с бывшими разбойниками, но пока тихо. Припасов, с учётом новых ртов, дней на десять. Воды – в достатке.

Он указал толстым пальцем в сторону тренировочной площадки, где Дорхан с парой своих помощников гонял смешанную группу новобранцев, отрабатывая базовые стойки с деревянными мечами.

– Стальной Старец не щадит ни своих, ни чужих. Это хорошо. Зелёные ветки гнутся, но не ломаются.

Затем его взгляд стал серьёзнее.

– Есть и проблемы. Шепчутся. Боятся не столько королевских патрулей, сколько… его. – Гром почти незаметно мотнул головой в сторону голема, неподвижно стоящего на страже у её палатки. – Для них это как знак, что ты везешь за собой не людей, а нечто… иное. И их место в этом «ином» им неясно.»