Anasatose Arkal – Последний Пламень (страница 17)

Все же Миа решила исцелить Громилу. Разум подсказывал холодный расчёт: он действительно был большим и мог бы хорошо посодействовать в грядущей войне. Его физическая мощь, помноженная на верность, купленную исцелением, была бы бесценным активом. Но в глубине души шевелилось и нечто иное – тягостное чувство вины, которое она сама себе не решалась признать.

Среди ночи, когда лагерь погрузился в самый глубокий сон, она разбудила Силию и Грома. Старый воин вышел из своей палатки с заспанным, но настороженным лицом. Увидев Миатери, его взгляд стал острым, как лезвие.

– Что случилось? – глухо спросил он.

– Идём – коротко бросила она и повела их в лазарет.

Внутри, при свете единственной свечи, лежал его сын. Гром стоял у изголовья, его могучее тело было напряжено, а взгляд, прикованный к Миатери, был полон немого вопроса и скрытой боли.

Ничего не объясняя, Миатери снова приступила к работе. На этот раз её магия была быстрее и увереннее. Она уже знала путь, знала, как заставить плоть вспомнить её здоровое состояние. Под её руками кости вставали на место, мышцы срастались, а синяки таяли, как утренний туман. Руки Силии, прикрывали рот здоровяка ветошью, чтоб крики от боли не разбудили весь лагерь. Через несколько минут Громила лежал на койке целый и невредимый, его грудь поднималась ровно и спокойно, впервые за долгие дни.

Гром смотрел на сына, и его каменное лицо дрогнуло. В его глазах блеснула влага, которую он тут же сурово смахнул. Он кивнул Миатери, и в этом кивке было больше, чем слова: благодарность, облегчение и… признание.

И в этот момент, когда его защита была ослаблена облегчением, Миатери нанесла свой второй, невидимый удар.

Её пальцы едва заметно дёрнулись, и беззвучное заклинание, вычитанное на самых тёмных страницах гримуара, устремилось к спящему Громиле. Это не было грубым контролем разума. Это было тоньше, коварнее. Проклятие покорности. Оно не лишало его воли, не делало рабом. Оно закладывало в самую глубину его души непреодолимый барьер, не позволяющий поднять руку на Миатери. Он мог бы злиться, ненавидеть её, но его тело, его инстинкты, отказались бы повиноваться, если бы он попытался нанести ей вред. Это была страховка. Гарантия.

Она встретилась взглядом с Громом, который ничего не заметил, и с Силией. Взгляд травницы был пристальным и печальным. Она, чувствовавшая магию иначе, возможно, уловила лёгкий, неприятный отзвук тёмного заклинания.

– Он будет как новенький – тихо сказала Миатери, разрывая зрительный контакт. – Можете возвращаться к себе.

Она вышла первой, оставив отца наедине с исцелённым сыном. На улице она остановилась, прислонившись лбом к прохладной деревянной стене лазарета. Она сделала это. Она укрепила свою власть, обезвредила угрозу и приобрела могучего воина. Но внутри оставался горький привкус. Она не просто исцелила. Она сковала. И с каждым таким «практичным» решением часть той девушки из Гордича, что клялась спасти мир, отступала, уступая место холодной, расчётливой правительнице, которая была готова на всё, чтобы достичь свою цель.

Она снова убедилась, что магия – это инструмент. И этот инструмент можно было обратить как на исцеление, так и на порабощение. И грань между ними становилась всё тоньше.

Выйдя из лазарета, Миатери не сразу ушла. Она стояла в тени, дожидаясь, когда Силия закончит и выйдет. Воздух был холодным, а внутри у Миатери было ещё холоднее.

Когда Силия появилась на пороге, закутываясь в платок, Миатери мягко окликнула её.

– Силия. Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Они отошли подальше, к краю лагеря, где лишь голем стоял безмолвным стражем. Лунный свет выхватывал из тьмы их лица – одно напряжённое и закрытое, другое – усталое и понимающее.

– Ты что-то почувствовала, да? – не став ходить вокруг да около, спросила Миатери. Её голос был тихим, но в нём не было и тени сомнения.

Силия вздохнула, её дыхание превратилось в маленькое облачко пара.

– Магия… она оставляет след. Особенно такая. Тяжёлый, липкий. Как запах гниющего тела. Да, я почувствовала.

Она посмотрела прямо на Миатери, и в её глазах не было осуждения, лишь глубокая, бездонная печаль.

– Зачем, дитя? Он был исцелён. Гром был бы предан тебе до конца за одно это.

– Верность, купленная благодарностью, ненадёжна – отрезала Миатери, и её слова прозвучали как заученный урок, возможно, урок Дорхана или суровый вывод из её собственного опыта. – Она может иссякнуть. А страх… или гарантия… нет. Я не могу позволить себе слабости. Не сейчас. Не когда на кону всё.

Она сделала шаг вперёд, и её глаза в лунном свете казались совсем бледными.

– Я прошу тебя… не рассказывай о проклятии. Никому. Ни Грому, ни Дорхану. Пусть это останется между нами.

Силия долго смотрела на неё, и казалось, она видит не могущественную волшебницу, а испуганную девочку, пытающуюся казаться сильной.

– Ты играешь с огнём, Миатери. Такая магия… она меняет не только того, на кого направлена. Она меняет тебя саму. Ты начинаешь видеть в людях не души, а инструменты, которые нужно обезопасить.

– Я делаю то, что должно быть сделано! – в голосе Миатери впервые прозвучали нотки отчаяния, тут же подавленные железной волей.

– Я знаю – тихо ответила Силия. – Я сохраню твой секрет. Не ради тебя как правительницы. А ради тебя как человека, который когда-нибудь, я надеюсь, вспомнит, что исцеление должно приходить от доверия, а не от страха.

Она повернулась и ушла, оставив Миатери наедине с её мыслями и безмолвным каменным исполином. Просьба была выполнена. Секрет был в безопасности. Но слова Силии повисли в ночном воздухе, как проклятие куда более тяжёлое, чем то, что она наложила на Громилу. Она добилась покорности, но заплатила за это крошечной частицей своей собственной души.

Утром Миатери вышла из палатки, готовая к своему путешествию. Воздух был свеж, но атмосфера в лагере – густой и тяжёлой.

И её встретил он. Громила. Целый и невредимый, его исполинская фигура заслонила утреннее солнце. Он стоял не один – в окружении своих бывших подопечных, тех самых разбойников, что смотрели на неё со смесью страха и ненависти. Но теперь в их глазах читалось нечто иное – замешательство и жгучее любопытство.

Лагерь замер. Дорхан, стоявший у тренировочной площадки, положил руку на эфес меча. Гром, наблюдавший с другого конца, напрягся, его тело стало похоже на сжатую пружину.

Громила сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, без намёка на недавние травмы. Он остановился в двух шагах от Миатери, его взгляд был тяжёлым и нечитаемым.

– Ты… исцелила меня – его голос был низким, как отдалённый шторм. В нём не было прежней ярости.

Миатери стояла неподвижно, её лицо было спокойной маской. Внутри всё сжалось в комок, готовое в любой момент выпустить магию. Она чувствовала незримые путы проклятия, готовые сработать.

– Я сделала то, что было необходимо – ровно ответила она. – Тогда… и сейчас.

Он медленно кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, будто пытаясь разгадать загадку.

– Они говорили… что ты ведьма. Что ты сломаешь и убьёшь всех. – Он окинул взглядом своих товарищей, а затем снова посмотрел на неё. —Но ты… починила.

Он сделал нечто неожиданное. Медленно, давая ей время отреагировать, он опустился на одно колено. Его огромная голова склонилась.

– Моё имя – Борг. Моя сила… теперь твоя.

Это была не покорность раба. Это был выбор воина, признающего своего командира. Проклятие молчало, не активированное. Он сделал этот выбор сам.

За ним, один за другим, опустились на колени и его люди. Не из-за страха перед её магией, а следуя за своим лидером.

Миатери почувствовала, как камень свалился с души, но на его месте возник другой – камень стыда. Он преклонил колени перед ней по своей воле, а она заковала его волю в незримые цепи. Она добилась верности, но это была пиррова победа.

Она кивнула, не в силах вымолвить слова, и прошла мимо, направляясь к воротам лагеря. Ей нужно было уйти. Уйти от этих глаз, смотревших на неё с преданностью, которой она сама не доверяла. Её путь лежал к древним артефактам, но теперь она понимала, что самая сложная битва происходила не с врагами, а с демонами внутри неё самой.

Выходя из лагеря, Миатери уже почти достигла линии деревьев, как услышала за собой быстрые шаги. Она обернулась и увидела Руну, которая подбежала к ней, её лицо было раскрасневшимся от волнения и обиды.

– Миатери! Возьми меня с собой! – выпалила девушка, едва переводя дух.

Миатери остановилась, её сумка с припасами и гримуаром внезапно показалась ей неподъёмно тяжёлой.

– Руна, нет. Слишком опасно.

– Мне уже шестнадцать! – парировала Руна, подбоченясь. В её глазах горел огонь, так похожий на тот, что когда-то горел в глазах самой Миатери. – Я взрослая! Почему мне нельзя? Я могу помочь! Я знаю травы, я быстрая, я уже умею немного сражаться! Дорхан учил!

Миатери смотрела на неё, и сердце её сжалось. Она видела в Руне себя – ту самую, что ушла из родного дома с одной лишь яростью в сердце и смутной надеждой. Она видела ту невинность, которую сама уже потеряла где-то среди страниц тёмного гримуара и каменных залов забытых пещер.

– Именно потому, что ты взрослая, ты должна понимать – сказала Миатери, и её голос прозвучал мягче, чем она планировала. – То, куда я иду… это не приключение. Там нет места ошибкам. Одна моя оплошность – и мы обе можем погибнуть. А твоя мать…– Она кивнула в сторону лагеря. – Она уже потеряла мужа. Она не должна потерять и дочь.