Анаис Хамелеон – Одарённая нечисть (страница 4)

– А что это за шуликун мне встретился, в летучую мышь перекидываться способный? Разве ж так бывает?

Если сочтёт нужным ответить, можно дальше спрашивать, а нет, так и толку-то воздух сотрясать.

– В этом и смысл, – ни на минуту не задумавшись, отвечала полудница. – Мы же все друг от друга что-то да перенимаем. А ты, должно быть, Ястика встретила. Он это любит, летучим мышом среди бела дня полетать. Она ему уже и предупреждения делала, и в червяка превращала. Без толку. Наверное, скоро совсем выгонит. Ну да он уж всему обучился, последнее время даже занятия не посещает, куролесит только. Стой-стой-стой! Так это же выходит… Ты его в человеческом мире встретила?

Я кивнула. Кажется, сама того не желая, я подставила беспечного Ястика. Он, судя по всему, шалопай, но быть причиной его неприятностей не хотелось. И я попыталась увести разговор в сторону.

– А она это кто?

Ньярка чуть смутилась.

– Она – это госпожа Пульмонария, Старшая наставница. Но её лучше не обсуждать. Очень уж строгая.

Хм… Строгая-то строгая, а Ястику только предупреждения выносит вместо того, чтоб поганой метлой гнать. Ну-ну…

Вопрос с моей «невидимостью» разрешился совсем просто: оказывается, всякий, кто за клубочком спешит, однозначно направляется по делу, стало быть, и отвлекать его не след. А тут ещё и клубочек не простой, а серебристый, значит, послана я самой Пульмонарией. Вот и весь секрет. Это, выходит, меня просто попусту беспокоить не хотели, а я-то уже навыдумывала. Совершенно успокоившись, я задала ещё один тревожащий меня вопрос: чем я так Старшую наставницу прогневить могла, что она меня вышвырнуть мечтает? И тут-то Ньярка призадумалась.

– Говоришь, словом перемолвиться не успели, а она уж на тебя гневалась? Странно. Она, конечно, строгая, но справедливая. А ну-ка, рассказывай всё с самого начала, как в парк вошла.

И я рассказала всё как есть. Скрывать-то мне было нечего.

– Так, отчего Ястик тебя не таился, понятно. Скорее всего, за человека принял, и по облику, и по запаху. А против людского взгляда на нём личина. Будь ты человеком, увидела бы какого-нибудь жука, и никаких проблем. Но почему она так на тебя отреагировала, понятия не имею. Я беду чую издали, потому и приставили к новичкам, но от тебя ни намеренным, ни случайным злом не пахнет. Чудно́ всё это. Ты будешь с дороги отдыхать или пойдём с ребятами пошепчемся?

Ха! Она ещё спрашивает! И мы отправились шептаться.

Глава третья, в которой разговариваются разговоры, а лесавка обижается

Далеко идти не пришлось – через две хатки, в такой же плетёной хижине, какую и мне выделили, обитали уже знакомые лешие. Лешек и Блажек, несмотря на внешнюю схожесть, оказались вовсе не братьями. Это они сами себе внешность выбрали, решили, раз друзья не разлей вода, то и выглядеть должны одинаково. А ленточки разные повязали, потому что однокашники путаться начали.

Ньярка без стука распахнула дверь их жилища и пригласила меня войти.

– Ясен день, оболтусы! А ну, выкладывайте, почему госпожа Пульмонария на новенькую вызверилась? Мав, да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Я же, так и не сделав от двери ни шага, совершенно неприлично пялилась на хозяев. Два лешонка-недорослика оказались здоровенными лбами куда как выше меня. И почему я решила, что они задохлики? Знаю ведь, что лешим рост изменить – раз плюнуть. Хотят – с муравья-букашечку сделаются, а хотят – вровень с дубами поднимутся. Ну и ладно. Послушаю, что о моей опале думают.

– Так мы сами не поняли, – подхватился леший с жёлтой лентой. – Щустрик мимо пронёсся, только и бормотнул, что о девице на входе и что самой ей ни в жисть под гору не попасть. Мы и пошли посмотреть, что да как. А она уж тут как тут, да ещё и на вопросы не отвечает, чушь какую-то несёт.

Я припомнила свои «ответы» и только хрюкнула.

– Ну извините, привычка.

В этот момент дверь с треском распахнулась, впуская слегка помятую, но весьма бодрую кикимору с флейтой наперевес. Она шумно икнула, смахнула слезинку и рухнула на предусмотрительно отправленный Блажеком в её сторону топчан.

– Он мне снова снился, вот же пакость какая! – кикимора воткнула флейту в основательно растрёпанный пучок на голове и наконец заметила меня. – О! Новенькая! Имей в виду, Сьефф мой! Лапы к нему не протягивать!

И на этой категоричной ноте вновь прибывшая стекла с топчана на пол, устланный пушистым лапником неизвестного мне происхождения, и сладко засопела. Я осторожно подобрала упавшую челюсть и без слов воззрилась на Ньярку. Та только рукой махнула: дескать, обычное дело, не обращай внимания. Но как раз это было очень затруднительно: флейта выскользнула из торчащих во все стороны волос и, зависнув в воздухе, принялась напевать негромкую, но проникновенную мелодию. Она словно бы жаловалась на что-то и одновременно радовалась, была счастлива и грустна. Как такое может быть? Не то, что флейта сама, – и не такое видывали. А как такие противоречивые чувства одновременно в ком-то сосуществовать могут?! Ведь кто-то же эту мелодию сочинил, музыкальный инструмент способен самостоятельно исполнить лишь те вещи, которые ему знакомы.

– Мав, у нас сегодня ещё тихо, – просветил Лешек. – Обычно здесь куда больше народу собирается, и у каждого свои чудаканы в голове.

– Вот-вот, – подхватил Блажек. – Представляешь, как у нас весело!

«Скорее, шумно», – подумала я, но вслух спорить не стала. Хотя уточнить всё же не преминула:

– А что за Сьефф такой? Первый сердцеед питомника?

От дружного гогота трёх лужёных глоток чуть крышу не снесло, стены так точно содрогнулись. Я и подумать не могла, что полудница может превзойти леших пусть не в громкости, но в пронзительности издаваемых звуков. Это был даже не смех – это была совместная истерика. Понятно, я сморозила глупость. Но отчего-то же хозяйка флейты, не проснувшаяся даже от оглушительных раскатов хохота, сочла нужным меня предупредить?

– Всё-всё-всё, – всхлипывая, замахала руками на едва успокоившихся друзей Ньярка, – так мы до ночи не договоримся. О Сьеффе сама эту пьянь с утра расспросишь, она только счастлива будет.

– Пьянь?!

Час от часу не легче! Всегда считала, что спиртное в любом учебном заведении под запретом.

– Да не дёргайся, – Блажек накинул на спящую пушистое одеялко, в которое та незамедлительно завернулась. – Это её от Чёрной лужи так развезло. Есть у нас такое место, где испарения глюки разные вызывают. А Живка как раз сегодня там комаров ловила на опыты. Ну и…

– Ага… комаров… – многозначительно вставил Лешек. – Больше слушай. Зачастила наша Жи к Чёрной луже. Не догадываетесь зачем? Ей же там виде-е-ения бывают!

Лешек поднял указательный палец да так и застыл, дожидаясь, пока до нас дойдёт его мысль. Мысль не дошла, заплутав по дороге, и оратору пришлось отмереть для пояснений.

– Тьфу на вас! Ей там сны снятся с участием обожаемого злыдня. Она ж рассказывала. А вы уши развесили: «комары… комары…».

Полудница метнула на болтуна гневный взгляд, а я снова впала в ступор. Злыдень?! Здесь?!

– Так, это долгая история, расскажу, никуда не денусь, но у нас есть более насущные вопросы, – Ньярка всё ещё не оставляла надежд призвать нас к серьёзности. – С чего Щустрик вообще отправился новенькую встречать? Вы что-то подобное помните?

Лешие синхронно мотнули головами: нет, не было такого.

– Может, всё оттого, что с людьми много общалась? Вот мне и не доверяют?

Я рискнула выдвинуть наиболее тревожащее меня предположение. Потому что с этой частью своей жизни я бы при всём желании ничего не смогла поделать. И в память о мамке, и просто потому, что я – это я: наполовину человек, наполовину нечисть лесная. И хотя сама себя причисляю не к человеческому роду, а вовсе даже наоборот, с кровью не шутят – есть во мне людское начало, и всё тут!

Но к моему облегчению полудница отмахнулась от этих слов, как от ерунды какой.

– Да не стала бы Она так из-за твоей родни напрягаться. Здесь что-то другое. И, чую, дело куда серьёзнее. Нам нужен Щустрик.

– Плохая идея!

Видимо, так оно и было, потому что лешие донесли эту мысль хором. Переглянулись, рассмеялись, и Лешек продолжил:

– Ты же понимаешь, что если он по поручению наставницы бегал, то правды от него не добиться.

Ньярка покивала: а то! Всё она понимает.

– Но и вы ж понимаете, это зависит от того, как спросить… – усмехнулась загадочно и заявила, что на сегодня эту тему лучше отложить.

Видите ли, разговор становится беспредметным. Как коловёртыша удастся допросить, так и продолжим думать обо всех странностях насчёт отношения наставницы к лесавке. То есть ко мне.

– Ладно, ты пока думай, о чём ещё хочешь узнать, а мы тебе немножко о наших порядках расскажем.

Флейта, так до сих пор и не смолкшая, по мановению руки сделалась почти не слышна, а Ньярка всё же убедила меня присесть: я ж так столбом и стояла.

Рассказ вёлся сразу всей троицей, лешие и полудница дополняли друг друга, удивительным образом умудряясь не перебивать, и тонкий узор повествования ни разу не нарушился узелком-заминкой, ни разу по холсту, сотканному из слов, не пробежала паутинка-надрыв.

Оказывается, та часть леса, по которой я успела пройтись, пока за клубочком топала, – это самый-самый краешек обширных владений, принадлежащих питомнику. В стародавние времена были здесь места заповедные, где селились те из нашего рода, кто духа людского ни в каком виде не выносил. Мало того, что нигде в окрестностях человеческого жилья не встречалось, так наши далёкие предки ещё для пущей верности скрылись под горой.