Ана Жен – Империя добра (страница 44)

Дина же понимала, что впервые за всю свою жизнь делала что-то важное. Слишком уж долго она мечтала выйти замуж. Словно в материнстве и исчерпывалось её предназначение. Нет, Дина Гирс войдёт в историю! Войдёт.

Она ещё раз вздохнула и вылезла из-под одеяла. За окном ещё было темно. Дина включила планшет, выбирая подходящую зарядку, раздвинула шторы и расстелила коврик. Как бы тяжело ей ни было, мама с ранних лет приучала Дину к тому, что её красота откроет перед ней все двери. Поэтому каждое утро, вопреки всему, Дина расстилала коврик и шла качать пресс.

Катарина явно услышала, что дочка встала, потому что машинка перестала тарахтеть. Вместо этого комната наполнилась приятным звяканьем посуды.

Дина старалась не думать о том, как стала свидетельницей полного разорения её семьи. Семья Гирс потеряла влияние ещё в XX веке, но никогда по-настоящему не бедствовала. В том смысле, что в роскоши они не купались, но по-прежнему жили в шести комнатах на Кутузовской набережной, у них была одна служанка, а мама могла позволить себе не думать о работе. В какой-то момент Катарина даже полагала, что до выпуска Дины они совсем уж поправят дела, но нет.

Сперва отец потерял место в правительстве города, из-за чего сильно заболел и угас буквально за год. Денег не хватало уже тогда. Сначала продавались мамины украшения, затем машины, потом шубы. Два года назад Катарина начала брать заказы по пошиву вечерних платьев. Она всегда любила рукодельничать, но как только это пришлось делать не для развлечения, а из-за нужды – возненавидела нитки и иголки. Но последней каплей стал их переезд из квартиры на набережной в съёмные комнаты возле Лиговского. Это было ужасно. Лиговский был ужасен.

Дина закончила упражнения, застелила кровать, достала старое тёплое платье. Девушка прекрасно понимала, отчего такие, как Благовещенские, с презрением смотрели на неё – семье Гирс уже слишком давно не по карману была столичная жизнь. Одна только Ольга – представительница высшего круга – кажется, не смотрела на Дину свысока. Девушка ещё раз расчесала волосы, вставила в уши простенькие, но элегантные серьги и наконец вышла на кухню к матери.

– Я приготовила тебе кашу, а с собой возьмёшь это, – Катарина поставила перед дочкой контейнер с чем-то сомнительным. Сколько бы графиня Гирс ни стояла у плиты, вкусно готовить она так и не научилась.

– Спасибо, – Дина сунула контейнер в портфель, понимая, что ни за что в жизни не достанет это на глазах у однокурсников.

– Как тебе начало семестра? Мы так редко стали говорить…

– Славно, мам. Предметы интересные, скоро на летнюю практику будут распределять… Или ты хочешь у меня выведать, не планирую ли я свержение императора после занятий? – Дина недовольно скрестила руки на груди, хотела демонстративно уйти, но передумала. Она не могла постоянно голодать.

– Доченька, я же просто хочу, чтобы тебе жилось легко и радостно… Не так, как мне…

– Мам, не мешай мне строить свою жизнь! Я тебе обещаю, больше со мной таких неприятностей не приключится!

– А какие приключатся? Новые?

Графине Гирс совершенно не нравилось, что дочь начала хамить, стала скрытной и агрессивной. Прежде Диночка всегда таким ангелом была…

– Так, всё! – на помощь Дине пришло сообщение от Ольги, которая звала на кофе до пар. – С меня довольно! Я пошла.

– Дин, прошу, помирись с Регишей и Генрихом… Они птицы твоего полёта, не нужно лезть выше…

– Правда?! – вскинулась Дина. – Вон куда твою Регишу занесло! Императорский сынок уж точно не её уровень, а она смогла. Почему у меня не выйдет? Чем тебе не приглянулась воспитанница княгини Ададуровой? А?

Не дожидаясь ответа, Дина вскочила из-за стола и поспешила убежать от непонимающей, недалёкой матери. От хлопка двери Катарина вздрогнула и беззвучно заплакала. Так плачут от беспомощности. Был бы жив граф… Он бы нашёл слова или методы образумить дочь… А что, если прав был Н. Г. Доброславский, выводя, что все беды нынче – от одного только высшего образования?

И всё же не было у Катарины Гирс времени на долгую печаль: платья сами себя не сошьют, а денег всё время не хватало… Как было бы легко, согласись Дина выйти за Генриха… Как бы славно было бы вновь не работать…

25

– В Петербурге страшно холодно, – заметила Сигрит, пряча носик в меховой воротник шубки.

– Да, но вы ещё увидите нашу столицу весной, когда распустятся тюльпаны, зацветёт сирень, – согласился Алек, прогуливаясь с невестой по Летнему саду.

– Чем холоднее зима, тем ценнее тёплые деньки? – улыбнулась принцесса.

– Есть в ваших словах, Ири, правда.

Заснеженный сад и вполовину не был так хорош, как он же в тёплое время года. Это удручало Алека. К чему подобная спешка? Он никогда не понимал зимних свадеб. И даже то, что масленица в этом году начиналась чуть ли не в середине марта, не добавляло церемонии никакого шарма. Другое дело – летние свадьбы. Отправились бы праздновать в Петергоф. Купались бы в заливе… Хотя, Сигрит – само воплощение холода и зимы. Ей такая свадьба вполне подойдёт. Но вот летом невеста непременно бы ещё сильнее очаровалась красотой империи.

– Алек, есть одна вещь, которая сильно тревожит меня…

– Вот как? – Алек самодовольно улыбнулся и театрально-небрежным жестом поправил шапку, когда заметил, с каким интересом на него и его спутницу смотрят редкие посетители сада.

Алеку вообще быстро понравилась невеста хотя бы тем, что она нравилась окружающим. А что, Сигрит красива, платья её всегда изящны, да ведёт она себя более чем достойно. К тому же, как красиво они смотрятся вместе! Темноволосый цесаревич с его белокурой принцессой. Да, того и глядишь – его совсем в свете зауважают!

– Да, я хотела узнать о Котовой, которая отчего-то живёт в вашем дворце. Не хочу быть такой супругой, но боюсь, должна спросить, кем она вам приходится?

– Регина – мой паж и добрая подруга, – без сомнений и колебаний отозвался Алек. – Вы слышали о теракте прошлым летом?

– Читала в газете…

– Именно Регина меня и спасла. Знаете, ведь подобные происшествия сближают людей…

– Я знаю, – кивнула Сигрит. – Поэтому и беспокоюсь. Я не хочу быть несчастна в браке. Вы меня понимаете? – она очень серьёзно посмотрела на Алека.

– Понимаю, – кивнул он. – И я могу вам пообещать, что моя дружба с Региной никак не отразится на нашем с вами счастье.

– Хорошо, Алек, – не стала спорить Сигрит. – Но, прошу вас, помните о том, что вы мне дали слово…

– Если хотите, могу вам пообещать, что если Регина будет мешать нашему с вами счастью, я попрошу её покинуть Аничков дворец.

Сигрит просияла и погладила спутника по руке. Пока ей этого достаточно. Если Алек уже готов распрощаться с ней, то она просто немного подождёт. Стоит их быту улечься – она избавится от лишней безродной девицы. Хорошо, что и сам цесаревич это понимает.

В библиотеке Академии Регина чихнула. Точно кто-то вспоминал о ней. Девушке невероятно сильно хотелось снова оказаться в тёплых летних днях. Хотелось вернуться в лавку. Нет, учёба ей по-прежнему нравилась как процесс, но, признаться, без постоянного присутствия Алека жизнь её в стенах вуза стала практически невыносимой. Прибытие в столицу Сигрит точно легализовало насмешки и издевательства над Котовой. Нет, она не жаловалась. Алеку сейчас не до неё с её глупыми проблемами.

Во время перерывов и окон она пряталась от лишних глаз в библиотеке. Сейчас вовсю дописывались дипломы, поэтому в читальном зале, как правило, встречались одни лишь старшекурсники. И вот, словно за каменной стеной, Региша пряталась за авторефератами и конспектами, делая вид, что не видит постоянных обидных насмешек в чате потока, что не слышит сальных комментариев о её внешности.

И всё же, чем больше Регина сохраняла невозмутимость, тем агрессивнее становились выпады в её сторону. Досидев практически до самого начала последней лекции, она тихонечко выскользнула в коридор. Всего одна пара – и можно будет сбежать. Она так сосредоточилась на своём идеальном побеге, что не заметила, как при её появлении в холле все стихли.

Регине всегда было сложно слиться с толпой курсантов – ведь она единственная девушка, – но тут было что-то совсем иное. Региша приподняла глаза и столкнулась с реальностью: все пялились на неё. По холлу разлетался неприятный шепоток. Словно тысячи змеек шипели одновременно, высовывая свои малюсенькие раздвоенные язычки. Регина осмотрелась, пытаясь найти хоть одно дружеское лицо. Хоть одного человека, который бы смог громко и чётко сказать, что сейчас происходит. Раздался первый звонок на пару, нужно было спешить в лектории, но никто и с места не сдвинулся.

И, наконец, Регина поняла, что случилось. На доске объявлений красовался огромный коллаж. Совершенно пошлая, но от этого не менее внушительная, гравюра XVIII века. Содержание сцены даже пересказывать неловко. Вместо лица девушки, восседавшей на голом мужчине, была прикреплена фотография Регины. Счастливое лицо, вырезанное из газеты по случаю празднования Нового года. Лицо Алека приклеить не посмели – это могли бы счесть изменой. Зато на голову сильно возбужденного юноши нацепили корону, сделанную из конфетных обёрток. Вся композиция сверху венчалась надписью: «Царская шюха».

Регина сперва приподняла брови. Затем опустила. Всё её лицо двигалось, словно какой-то механизм заклинило, и он просто не мог остановиться. Региша несколько раз моргнула, открыла и закрыла рот. Она, наверное, хотела заплакать, но так поразилась, что не могла этого сделать.