Ана Жен – Империя добра (страница 30)

Во что ввязался Дмитрий? Он знал, что если цесаревич сейчас потерпит поражение, на дно потянет и Дмитрия с его вечными ставками. Благовещенский ещё может отказаться. Матушка приболела в их загородном имении, а Дмитрий, как хороший сын, мог бы поехать её навестить.

Его бы не оказалось в городе, и, в случае провала миссии Александра, никто бы его не упрекнул за участие. Завтра Александр призовёт всех студентов Академии, чтобы те поддержали его. Поддержат ли? У цесаревича слишком плохая репутация. Могут испугаться. Но за Александром сам император. Может, это добавит новому главнокомандующему баллов? Вторым шагом Александр вместе с этой армией двинется к университету. Там ему предстоит воззвать к разуму бастующих студентов. И вот здесь кроется главная проблема.

Мятежники хотят перемен. Они не сдадутся, а у цесаревича воли не хватит их усмирить. И именно в этот момент все поймут, что Александр Павлович – слабак. Дмитрий слишком чётко представил перепуганное лицо товарища. И в этот момент и без того хрупкая репутация цесаревича окончательно разрушится. И под её осколками падут все, кто был близок наследнику.

Благовещенский резко выпрямился, отчего страшно закружилась голова. И в этот момент, словно галлюцинация, в памяти всплыла восторженная улыбка Котовой: «Ты сможешь это сделать, мой император!» Слова, которые сами по себе – государственная измена. Но сколько в них силы. Сколько в ней силы. На секунду – нет, на долю секунды – Дмитрий подумал, что пойдёт не за Александром, а за этой восторженной девчонкой с огненными волосами. Дмитрий быстро отмахнулся от этого помешательства: конечно, он пойдёт за законным наследником, за парнем, который может сделать ему идеальную карьеру.

17

Дина посмотрела на Генриха, который только что отдал ей свой шарф.

– Что ты на меня смотришь, будто… – Гена не нашел нужных слов. У Дины было ужасно непроницаемое лицо, а с тех пор как она стала водить дружбу с Ольгой так и вообще.

Дина всегда нравилась Генриху. Если честно, Дина всем нравилась. Но поступив в университет, что-то едва уловимое изменилось в ней. Они с парнями из класса это даже как-то обсуждали – спокойной Дине не хватало ее безродной подруженьки Региши. А может, дело было в том, что учась в школе, они все друг к другу прикипели. Разумеется они не были лучшими друзьями, но было в них что-то родное. А здесь, в Большом университете они, нет, не они – Дина Гирс оказалась точно одна против всего мира. И Гена понятия не имел, как ей помочь чем-то большим, чем таскаться на ее дурацкие забастовки и делиться с ней шарфом.

– Ничего, – она внезапно улыбнулась. – Просто хотела сказать спасибо.

Она говорила это также спокойно, но ее глаза точно просияли. Какие же у нее прекрасные глаза! Если бы не ноябрьская промозглость, Гена наверняка бы покраснел от смущения. Знал бы он, что вызвать эту чудесную улыбку так просто, отдал бы Дине и пальто, и шапку, и свое сердце. Но она уже отвернулась, заметив приближение Ольги. Темный лебедь революции.

Генриху не сильно нравилась амбициозная магистрантка. Она курила дурнопахнущие сигареты, считала свое мнение единственно верным и явно подавала плохой пример Дине.

– Мое родное сердце, – холодно улыбнулась Ольга Дине.

Генрих мог понять отчего Дина цепляется за эту дружбу, но не мог понять, какой с первокурсницы толк самой Ольге. Как только на горизонте появлялась Трубецкая, Гена сразу переставал быть интересен Дине. Он немного отошел от бывшей одноклассницы и сделал вид, что увлечен дискуссией студентов Восточного факультета.

На самом деле, все уже страшно устали бунтовать. Уличные забастовки веселы, когда светит солнце, а листва на деревьях яркая. Когда трава покрывается инеем, а календарь готовиться перешагнуть на последнюю страницу года – хочется укрыться в тепле аудиторий и спокойно подремать под монотонный голос лектора.

Несмотря на это, площадь перед зданием Двенадцати коллегий была заполонена студентами. Ольга это хорошо объяснила, если просто отступим, нас всех ждет кара. К примеру, отчисление. Нет, подобного никто не хотел. Самое страшное, Генриху стало казаться, что все здесь собравшиеся воюют вовсе не за идею, а из-за страха. По крайней мере для себя Гена не мог объяснить, что заставляет всех его одногруппников выходить на улицу всякий божий день.

Генрих бы продолжил думать о том, как глупо складывается его первый год обучения, но тут со стороны Университетской набережной послышался страшный шум – приближался военный отряд. Гена с интересом обернулся к вторженцам. Видно было плохо, поэтом он, позабыв о приличиях, залез на каменное основание ограды.

Во главе отряда на черном мустанге возвышался сам цесаревич. По крайней мере, так подумал Гена, который ни разу императорскую семью не видел вживую. Слева от него на коне теплого, какого-то карамельного цвета, – юноша со светлыми волосами и широкими плечами. А по правую руку… Гена не поверил своим глазам. Регинака Котова на прекрасной белой лошади. Она была не похожа на себя. Даже не потому, что оказалась рядом с наследником престола, а потому, что как и Дина изменилась. Она уже не была старшеклассницей. Было бы у Гены больше опыта в психологии, он бы нашел верные слова, чтобы описать изменения в девушках. Но вместо лекций, как известно, он бунтовал.

Все, что оставалось Генриху: рассматривать алый парадный мундир с золотыми окантовками и думать о том, что очень напрасно, не подсуетился и не наладил отношения с ней, когда только прошел слух о том, что Региша Котова нынче с цесаревичем Александром близка.

Алек сидел в седле, стараясь не выдавать истинных эмоций. Ему было ужасно страшно. Страшно несмотря на то, что за ним гвардейцы и сокурсники. Несмотря на то, что над ним священное право на власть. Это дело, порученное отцом – его шанс доказать, что он на что-то годится. Ему было не страшно столкнуться с протестующими. В конце концов, они такие же студенты, как и он сам. Но Алеку было невыносимо от мысли, что отец вновь разочаруется в нем. Казалось, будто прямо сейчас император внимательно следит за сыном из окна Зимнего дворца.

Они остановились напротив бунтарей. Дмитрий чувствовал едва уловимое волнение Александра. Не мудрено: перед ним толпа в несколько раз превышающая армию за спиной наследника. Благовещенский старался смотреть вперед, опасаясь в толпе увидеть знакомую фигурку Марианны…

– Друзья, – начал Алек и голос его не дрогнул, – я, великий князь, наследник императорского престола, Александр, пришел к вам с миром!

– Конечно! – закричал какой-то юноша. – Оттого за вашим императорским высочеством армия целая?

В толпе раздался одобрительный гомон. Регина покрепче вцепилась в поводья, придерживаясь за ограду прямо ей в глаза смотрел их недалекий Гена, тот, который Генрих. Она невольно улыбнулась ему. Он тоже ответил улыбкой. Такими улыбками обмениваются добрые друзья, старые товарищи. Регина тут же вернула лицу серьезность, напомнив себе же, что они по разные стороны.

– Я пришел с намерением уладить то недоразумение, кое вывело вас сегодня на площадь! – казалось, что Алек ничего не боится.

– Ну да, мы здесь месяц к ряду вокруг этого недоразумения бунтуем, а нам Империя одного только Алексашку выдала? – закричал кто-то еще.

Внутри Алека все сжалось, а на что он рассчитывал? Что они так просто разойдуться? Нет, он рассчитывал на то, что хоть кто-то проявит к нему уважение.

– Я желаю говорить с вашим представителем.

– А мы желаем говорить с силу имеющим! – новый женский голос.

– Я пришел для устранения недопонимания. Мы все учимся, у нас одни проблемы и горести!

Гена внимательно следил за тем, как поведет себя Ольга. Об этом никто не говорил вслух, но всякому было известно, что именно она стоит у истоков всего бунта. Именно княжна Трубецкая руководит этим хаосом. И что же Ольга?

Ольга стояла словно статуя, внимательно всматриваясь в лица всадников. Едва ли ей было хоть какое-то дело до цесаревича. Как любая аристократка высшего порядка, она совершенно не уважала Александра. Но вот Дима подле Александра и его безродной фаворитки… Это нонсенс. Ольга недовольно поджала алые губы. Еще немного помедлила и все же вышла вперед.

Алек не мог не заметить ее появление. Толпа точно раступалась перед ней. В Ольге Анатольевне была та внутренняя сила и уверенность, которой не было у самого Алека.

– Я буду говорить от лица студентов, магистрантов и аспирантов, ваше высочество, – Трубецкая, казалось, не прикладывает ни малейших усилий, чтобы ее услышали. Она точно знала, что толпа внимает каждому ее слову.

– Добрый день, княжна, – Алек спешился. – Разъясните мне, какие требования у протестующих.

Алеку было тревожно, но теперь его не оскорбляли. А Ольга казалась девушкой рассудительной.

– Требования у нас прежние, – за темными глазами Трубецкой души не было видно, – мы просим справедливости и возможности учится каждому. К тому же, смиренно, – она как-то насмешливо выделила это слово, – просим вернуть нам прежний распорядок, закрепленный в университете.

– Мы можем обсудить с министрами варианты смягчения правил, но едва ли возможно переписать весь устав.

Ольга вздохнула, неспешно повела плечами и после неприятного молчания, покачала головой: