Ана Тихая – Укрощение Харда (страница 2)

— Ладно, — сказал он тихо. И улыбнулся — не той ленивой, звёздной улыбкой. Другой. Хищной. Опасной. — Работай. Посмотрим, из чего ты сделана... ассистентка.

— Ведущая, — поправила я. Голос не дрогнул.

— Пока ещё нет.

— Пока ещё да.

Он усмехнулся. Коротко. Без тепла.

— Марк! — бросил он через плечо. — Запускаем. Посмотрим на эту... ненависть.

Меня мгновенно подхватили, потащили в гримёрку. Кто-то сдёрнул пиджак, кто-то накинул тяжёлый плащ с чужого плеча. Запахло пудрой, лаком, влажной тканью. Яркий свет софитов ударил в лицо.

— Реквизит готов!

— Свет!

— Камера!

Я стояла в луже искусственного дождя, на мокром асфальте, под неоновыми огнями. А в шаге от меня стоял он — Хард, суперзвезда, чьё настоящее имя было тайной за семью печатями. Он смотрел на меня — и в его глазах больше не было скуки. Только холодный, изучающий интерес. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня против воли сжалось сердце.

— По сценарию, — прошептал он, наклоняясь к моему уху, — мы должны поцеловаться.

— Только через мой труп, — прошептала я в ответ.

Он усмехнулся — по-настоящему. Я видела: это не игра.

— Мотор!

И начался дубль. Тот самый. Который изменил всё.

Музыка ударила по вискам. Низкий бит, обволакивающий, вязкий. Я никогда не слышала эту песню раньше — видимо, её держали в секрете до премьеры. Но текст... Текст оказался совсем не таким, как я ожидала. Не про деньги. Не про клубы, девочек и быстрые машины.

Про одиночество. Про стекло, через которое на тебя смотрят миллионы глаз — и никто не видит.

Я запомнила одну строчку: «Я свет включу — они слепые. Я свет включу — себя не видно».

И вот с этой песней в ушах я стояла под искусственным дождём, в плаще, который был мне велик размера на два, и смотрела на человека, которого ненавидела всей душой. А он смотрел на меня.

Камера наезжала медленно. Я знала, как это работает — не зря два года таскала кофе операторам и слушала, о чём они говорят на перекурах. Крупный план. Глаза. В них должно быть всё.

И я дала им всё. Вспомнила, как он смотрел сквозь меня полчаса назад. Как сказал «эта?» — так, будто я пятно на его драгоценной рубашке. Как листал телефон, пока режиссёр с «Оскаром» метался перед ним в панике. Самовлюблённый, избалованный, пустой...

— Ближе, — произнёс Хард, и я не сразу поняла: это по сценарию или он мне?

Тело среагировало быстрее мозга. Я сделала шаг. Он — тоже. Теперь нас разделяли сантиметры. Дождь барабанил по его плечам, по моим волосам, капли стекали по вискам, по скулам. Я чувствовала жар, исходящий от него — странно, потому что вода была ледяной.

— Ты дрожишь, — сказал он. Тихо. Без наигранности.

— Это от холода, — отрезала я. — Не обольщайся.

Уголок его рта дрогнул. И эта тень улыбки почему-то не была противной. Она была... понимающей? Нет. Показалось. Просто показалось.

— По сценарию ты должна меня ненавидеть, — напомнил он шёпотом, наклоняясь к моему уху. Горячее дыхание коснулось кожи — и по позвоночнику пробежало что-то, чего я не хотела чувствовать. — А дрожишь ты или нет — зритель не заметит. Продолжай смотреть так же.

— Как?

— Как будто я украл у тебя всё, что ты любила.

— Легко, — выдохнула я. — Ты украл у меня нормальный рабочий день. И возможность никогда тебя не видеть.

Он рассмеялся. Прямо в кадре! Короткий, искренний, низкий смех. Я увидела боковым зрением, как режиссёр Марк замер у монитора, а Дэн вцепился пальцами в собственный подбородок. Но никто не крикнул «стоп». Никто не прервал. Потому что этот смех — случайный, живой — сделал кадр в сто раз лучше.

А потом Хард вдруг поднял руку. Медленно. Очень медленно. И коснулся моего лица.

Это не было в сценарии. Я знала сценарий — Дэн дал мне пробежать глазами, пока меня красили. Там было: «Она смотрит с ненавистью. Он тянется к ней. Она отстраняется». Никаких прикосновений. Никаких пальцев на скулах.

Но он коснулся. Кончики пальцев — к моей скуле. Горячие. Неожиданно горячие. И я замерла. Не по роли — по-настоящему. Потому что никто не трогал моё лицо так... осторожно. Так, будто я могу разбиться. С тех пор как умерла мама, а папа мог только неуклюже обнять за плечи, не зная, как обращаться с взрослой дочерью.

— У тебя ресницы дрожат, — заметил Хард. — Не по сценарию.

— У тебя пальцы не там, — огрызнулась я шёпотом. — Тоже не по сценарию.

— Плевать. Импровизируй, ассистентка.

— Ведущая.

— Ещё нет.

— Уже ближе, чем ты думаешь.

Наши лица были так близко, что я видела капли дождя на его ресницах. Серые глаза — стальные, с тёмным ободком вокруг радужки. И крошечный шрам над левой бровью. И в этих глазах, в самой их глубине, что-то мелькнуло.

Не наглость. Не скука. Не звёздная спесь.

Боль.

На секунду. На долю секунды. Словно трещина в идеальном фасаде.

А потом он моргнул — и снова стал тем самым Хардом, которого ненавидел весь персонал. Холодным. Закрытым. Непробиваемым.

— Стоп! Снято! — заорал Марк. — Это... Это просто... Я не знаю, что это! Но это было охренеть как хорошо!

Площадка взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то хлопал меня по плечу. Гримёрша Таня, которая час назад смотрела на меня с плохо скрытой жалостью, теперь показывала сразу два больших пальца.

— Дубль один! — завопил Дэн. — С первого раза! Князева, ты где была всё это время?! Ты понимаешь, что ты только что сделала?!

Я стояла мокрая, оглушённая, и пыталась понять, что вообще произошло. Сколько это длилось? Три минуты? Четыре? Целую вечность?

Хард уже отошёл в сторону. К нему тут же подлетели ассистенты с полотенцами и телефонами. Он взял полотенце, небрежно промокнул волосы и вдруг замер. Обернулся через плечо. На меня.

Ничего не сказал. Просто посмотрел пару секунд. И отвернулся.

Но я успела заметить: его пальцы, те самые, что касались моего лица, — они чуть заметно дрожали. Совсем чуть-чуть. Так дрожат пальцы у человека, который долго держал себя в руках, а теперь позволил себе ослабить хватку.

— Князева! — Дэн нарисовался передо мной, сияющий как новогодняя ёлка. — Я тебя запомнил. Ты — огонь. Завтра в девять утра жду в студии. Обсудим твой проект. Ведущей.

Я моргнула:

— Какой проект?

— Тот, который ты мне предложишь, — подмигнул он. — А теперь иди, сушись. И... спасибо. Ты спасла мне бюджет, карьеру и, кажется, всего Харда вместе с его альбомом.

Я побрела в гримёрку, стянула мокрый плащ, села перед зеркалом. С отражения на меня смотрела незнакомая девушка с безумными глазами и алыми губами. Я поднесла руку к лицу — к тому самому месту на скуле. Кожа всё ещё горела.

Он коснулся меня. Без сценария. Без команды.

«Это работа, — приказала я себе мысленно. — Просто работа. Он — просто работа. И ничего больше».

Но в ушах всё ещё билась та строчка: «Я свет включу — себя не видно».

И я впервые задумалась: а что, если Хард — не просто самовлюблённый павлин? Что, если за всей этой мишурой, за псевдонимом, за ленивой улыбкой и дорогими шмотками — кто-то есть? Кто-то, кто пишет такие тексты. Кто-то, кто касается так, будто боится сломать.

Я тряхнула головой, отгоняя опасные мысли. Нет. Не смей, Ася. Ты его ненавидишь. Это — единственное, что было настоящим в этом кадре.

Или нет?

Я взяла телефон. Набрала в поиске «Хард» — просто чтобы напомнить себе, с кем имею дело. Чтобы увидеть все эти заголовки, весь этот лоск, все эти статьи о его капризах и победах. Чтобы вернуть себя в реальность.