Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 2 (страница 18)

Радостные и весело шипящие пузырьки игристого должны были бы вызвать у Луиса Игнасио ощущение праздника, но недавнее происшествие в малой гостиной препятствовало этому. Противоречивые эмоции раздирали душу до физической боли. С одной стороны, его сердце удовлетворенно ликовало: он сумел привязать Фьямметту Джаду к себе. Теперь она от него никуда не денется. Она его супруга навеки. Остается дело за малым – влюбить ее в себя. А с другой… Луис Игнасио впервые осознал, что любит Фьямметту Джаду так, что самому становится страшно. Это смущало, удивляло и пугало одновременно.

Одна его половина желала устроить для молоденькой супруги незабываемый романтический праздник, хотела холить и лелеять сладенькую Карамельку, а вторая, отравленная ядом ревности, стремилась во что бы то ни стало наказать ее. И даже не наказать, а доказать ей, что отныне и навсегда он будет единственным мужчиной в ее жизни, а тот поцелуй, который она подарила гнусному «ангелочку», – последним подаренным не ему.

– Да, брат, своей неожиданной женитьбой ты взорвал пандемониум[98], – промолвил, потянувшись за налитым бокалом, Адольфо Каллисто. – Не завидую я сейчас Бьянке и Хасинте. Разъезжать по всему Неаполю с извинительными визитами, выставлять себя в глупом свете, объяснять, почему в первой половине дня присылаете приглашение на венчание, а во второй – приезжаете сообщить, что это событие уже свершилось, делать туманные намеки на возможность торжества в ближайшем будущем…

Граф ди Бароцци замолчал на миг, словно пытался представить себя на месте супруги и Хасинты Милагрос, а потом продолжил:

– Знаешь, Лучо, по большому счету, эти визиты следовало наносить вам с маркизой.

– Я не просил Хасинту и Бьянку об этой услуге, – произнес Луис Игнасио хмуро и раздраженно. – Как я понял, сестра сама вызвалась. А Бьянколелла… Бьянколелла – просто сердобольная душа. Как говорится, можно вывезти девушку из монастыря, но вывести монастырь из девушки – никогда. Твою жену хлебом не корми, дай кого-нибудь омилосердствовать.

– Скажи спасибо, что Бьянка не влила струю в фонтан возмущений, который выплеснула сегодня в адрес твоей персоны твоя же сестрица, – произнес граф ди Бароцци с ироничной ухмылкой на лице. – Помнишь, что моя жена сказала, пытаясь урезонить разгневанную Хасинту: «Настоящая любовь искупает всё». Твой долг – доказать теперь, что твоя любовь действительно настоящая.

Де Велада хмыкнул:

– Твоя жена, на твое счастье, не грешит излишней говорливостью и пышнофразием, чего не скажешь о Хасинте Милагрос. А молчаливые женщины, как я не раз отмечал, иногда выдают весьма умные вещи. Видимо, молчание они компенсируют усиленной мыслительной работой, которая и приносит столь значимый результат. Доказывать же подлинность любви я обязан лишь одному человеку на свете – маркизе де Велада. Поэтому у нас и нет достаточно времени, чтобы разъезжать по Неаполю с извинительными визитами. Поверь, нам с Фьяммой есть чем заняться.

Граф ди Бароцци хмыкнул:

– Не думал я, что доживу до того дня, когда такой любожен, как ты, станет таким женолюбом.

– Куньято, в словах Адольфо Каллисто есть смысл. Если бы Хасинта с Бьянколеллой не поехали сегодня с визитами, разразился бы большой скандал, – вставил реплику герцог Маддалони.

Вращая в пальцах ножку бокала и любуясь игрой золотистого вина в его хрустальных гранях, Луис Игнасио задумчиво произнес:

– Скандал… Целовал… Ревновал… Забрал… Знаешь, mi yerno[99], пусть они все катятся… на какой-нибудь бал!

– Кто они? – переспросил герцог недоуменно.

– Las malas lenguas[100], разумеется, – ответил де Велада. – Те, кто любит чесать и мозолить языки от зари до заката семь дней в неделю. Еще не хватало расшаркиваться перед ними. Зря ты, mi yerno, разрешил Хасинте колесить по городу с подобными визитами. Она родила месяц назад. По-хорошему, ей в постели лежать нужно, а ты потворствуешь ее сумасбродству.

– Не знал я, что ты считаешь светские обязанности сумасбродством, – неодобрительно заметил герцог Маддалони.

Луис Игнасио скривился.

– Обязанности мы имеем по отношению к нашим родным, друзьям и близким, а светские сплетники должны быть нам безразличны, – отрезал маркиз безапелляционно. – Кроме того, через полгода мне в любом случае придется представлять новую супругу испанскому королевскому двору и устраивать пышные торжества по случаю бракосочетания. Так что будем считать неаполитанские празднования сорвавшейся репетицией будущих церемоний, которые, увы, неизбежны.

– Что-то ты, бискуджино, раздражен не в меру. Только что обвенчался. По идее, светиться от счастья должен, а ты больше напоминаешь чадящую масляную лампу, – отметил Адольфо Каллисто. – Мы, кстати, еще не выяснили, что подтолкнуло тебя на такое внезапное венчание.

– Меня этот вопрос тоже занимает, – присоединился к ди Бароцци Джанкарло. – Мажордом сообщил мне, что перед твоим визитом Фьямметту Джаду навестил младший Саватьери. Между ним и сестрой что-то произошло?

Маркиз досадливо цыкнул языком. Зря он не запретил дворецкому трепаться на эту тему.

– Считайте, что на меня дурь нашла, дьявол в тело подселился. Ну или вожжа под хвост попала. На этом точка, – ответил Луис Игнасио нехотя. – Больше мы об этом говорить не станем.

Граф ди Бароцци и герцог ди Маддалони растерянно переглянулись. Нахмурившись, Адольфо Каллисто обратился к брату:

– Ты и впрямь не нравишься мне, дружище. Надеюсь, ничего серьезного не случилось. Тебя в арендованном палаццо молодая жена ждет, а ты в таком состоянии… Уверен, что с консумацией брака проблем не возникнет?

Произнеся это, итальянский родственник маркиза изогнул уголок губ в лукавой полуулыбке.

Луис Игнасио угрюмо хмыкнул:

– Шутишь? Ты и вправду усомнился в моем мастерстве? Смею тебя заверить: я, как опытный консуматор, могу читать лекции в вашем университете на предмет лишения невинных девиц их первостепенной ценности. Поверь, брат, в этом вопросе мне нет равных. Сделаю в лучшем виде в любое время дня и ночи и даже с завязанными глазами. Можешь не сомневаться.

– Ну-ну. Надеюсь, твоя строптивая супруга не откажет тебе в возможности пополнить сегодня список побед на фронте борьбы с непорочностью, – Адольфо Каллисто игриво подмигнул родственнику.

– Что-то мне с трудом верится, что ты всякий раз заручаешься согласием Бьянки, когда экстренно приспичит воспользоваться супружескими правами, – хмуро парировал де Велада.

– А я надеюсь, что имя моей сестры станет последним в списке таких побед и что ты, куньято, будешь сегодня мягок и обходителен с Фьямметтой, – несколько раздраженно вставил в разговор шурина с родственником герцог ди Маддалони.

В его интонации явственно чувствовалось неодобрение. Ему не слишком нравились шутки троюродных братьев на интимные темы, поэтому он решил перевести разговор в иное русло.

– Кстати, Адольфо, как я понял, ты только вчера вернулся из Рима, – обратился Джанкарло к графу ди Бароцци. – Как там дела в нашем банке?

– Да, собственно, за этим я к тебе и приехал, Джанни. А Бьянколелла, узнав, что я к вам сегодня собираюсь, напросилась за компанию. Она намеревалась проведать твою супругу и новорожденного сынишку. Да вот маркиз нас перехватил на пороге.

– И правильно сделал, что перехватил, – ответил герцог. – Во-первых, лучше вас с Бьянкой ему свидетелей было не найти. А во-вторых, нас всё равно не было дома. Мы с Хасинтой Милагрос ездили к духовнику договариваться о крещении сына. На восьмой день, как положено, его окрестить не смогли. Малыш был слишком слаб. А сейчас окреп, так что теперь самое время. Ждите приглашения на крестины.

– Ну, если вы будете обсуждать банковские дела, – вклинился в разговор Луис Игнасио, – я, пожалуй, к себе поеду.

Он поднялся, но Джанкарло Мария его остановил.

– Постой, мы еще не выпили за счастье новобрачных.

Герцог вновь разлил игристое по бокалам, подняв фужер, произнес:

– Ну что ж, пусть ваша семья будет крепкой, пусть полнится детьми, пусть всех вас хранят Господь и Святая Мадонна.

Коснувшись бокалом фужера испанского родственника, Адольфо Каллисто не преминул высказаться тоже:

– Дорога жизни длинна, Лучо, и счастье – отнюдь не финальная станция на пути, а способ путешествовать по этой длинной дороге. Пусть Фортуна для вас с Фьямметтой будет надежным проводником! Пусть вас обоих похоронят в один день, в одном гробу, сколоченном из столетнего дуба, который посадите в день рождения вашего первого сына.

Он лукаво подмигнул, а потом добавил:

– И пусть Таласий[101] в первую брачную ночь подержит над вами свечку, чтобы ты точно не промахнулся, но не станет досаждать тебе советами и сопливыми любовными гимнами. Prosit![102]

– Prosit! – ответили де Велада и Маддалони хором.

Оставшись одна в выделенном ей будуаре, Фьямметта Джада обошла покои по кругу, без особого интереса разглядывая довольно изысканный интерьер, выполненный в модном стиле шинуазри[103]. По сути, здесь были три небольшие комнаты, предназначенные для комфортного существования хозяйки палаццо: спальня (чуть больше остальных) и туалетная комната, совмещенная с чем-то, отдаленно напоминающим кабинет.

Стены этих помещений были обтянуты китайским шелком с изображением невиданных заморских птиц. В спальне позолоченная лепнина в виде замысловатых растительных орнаментов на потолочном бордюре плавно перетекала непосредственно на потолок. Там же, на потолке, в угловых медальонах красовались фресковые изображения парочек попугаев, символов супружеской верности, а в центральном – на фоне голубого неба и облаков – кружащая пара лебедей, символов чистоты и целомудрия.