Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 1 (страница 24)
Когда Фьямма и Луис Игнасио садились в карету, кучер Антонио посоветовал почаще выглядывать в окна экипажа, потому что дальнейшая дорога, по его словам, частенько будет пересекаться с Виа Аппиа, на которой сосредоточено множество памятников древности.
Отчасти поэтому, покидая Мондрагоне и направляясь в сторону Минтурно[243], маркиз и маркиза прильнули к окошку кареты. Окинув взором гору Петрино, на которой возвышались развалины «замка дракона»[244], подарившего городу его звучное имя, они стали любоваться горной цепью Монте-Массико, что тянулась от Апеннин[245] к самому побережью.
Когда обогнули горный массив, начались равнинные земли. Эти территории были не столь красочны. Среди выжженной солнцем травы кое-где проглядывали островки зелени: хижина в окружении гранатовых и апельсиновых деревьев, небольшой виноградник и распаханный огород, возле которого вперемешку паслись коровы, козы да овцы.
Время от времени виднелся какой-нибудь пересохший от сильной жары ручей. Его излучины, извивающиеся подобно зеленой ленте, сопровождала обильная полоса цветущих олеандров, выживших благодаря остаткам влаги. Зеленые участки, окруженные зарослями еще сочной травы, были населены толпищами цикад, наперебой выводящих трескучие рулады.
Такие котловины с олеандрами и миртами древние называли
Окружающая местность сохраняла черты дикого величия. Ее спокойное безмолвие оживляли яркие картинки с участием редких встречных.
То это был пастух, взобравшийся на невысокий холм и взирающий с него на стадо пасущихся внизу овец. В его взгляде, привычном к происходящему, не было ни любопытства, ни заинтересованности. С отрешенностью и безмятежностью провожал он глазами тех, кто следовал мимо него по дороге.
Иногда это было кочующее с места на место семейство, состоящее из трех поколений. Старики, как водится, сидели в телеге, навьюченной разным скарбом. Они из последних сил удерживали желающих выбраться на свободу детей. Их мать, расположившаяся верхом на одном из двух мулов, запряженных в телегу, громко бранила расшалившихся сорванцов. Отец семейства гнал позади телеги корову и двух свиней, которые, по всей видимости, служили для пополнения в пути съестных припасов.
Время от времени пролетала встречная почтовая карета или проезжал богатый экипаж, ведомый шестеркой запряженных цугом[247] лошадей. Встречались и иные путники, будь то врач, совершающий обход по подшефным территориям, кампиере[248] с ружьем через плечо и патронной сумкой на поясе, группки женщин с вязанками хвороста на головах, одетые в чрезвычайно пестрые наряды, либо любой иной ходок, следующий по каким-нибудь только ему ведомым надобностям.
После обильного обеда и от однообразия картин за окном ездоков сморил сон. Проснулись они на закате от сильного удара грома. Обнаружив свою голову на мужском плече, Фьямметта Джада очень смутилась.
– Простите, ваша светлость, я не должна позволять себе такие вольности.
– Отчего же? Мое плечо практически родственное для вас. Лестно, что предпочли его стенке кареты, хоть она и обита мягким бархатом, в отличие от моего шелкового жюстокора[249].
Повторный удар грома заставил Фьямметту выглянуть в окно.
– Ваша светлость, вы слышали? Неужели гроза будет?
– Да уж не глухой. Слышал, конечно.
Луис Игнасио тоже выглянул в окошко.
Солнце, безраздельно царившее на небесном троне все последние дни, было безжалостно свергнуто мрачными дождевыми тучами, вобравшими в себя столько сырости, сколько смогли уволочь в бескрайние хмурые выси. Они грозили обернуться сильным ливнем. Казалось, что небесный свод поменялся местами с морем, и по нему плывет косяк огромных черных рыбин с длинными хвостами.
Вдруг солнечный лучик, будто огненный меч, прорезал черноту и осветил окрестности, отчего всё вокруг засияло и налилось яркими красками. Однако через мгновение черные небесные «акулы» проглотили неожиданный источник света и радости, и на листья деревьев и придорожную пыль, оставляя в ней темные, влажные вмятины, начали падать первые, невероятно крупные капли – предвестники надвигающегося шторма.
Климат Южной Италии от климата Испании отличался немногим, поэтому маркиз де Велада прекрасно представлял, какую сумятицу могут внести в природу и жизнь человека ветер, дождь, гром, град и молнии.
А им до наступления ночи нужно было во что бы то ни стало перебраться на другой берег реки Гарильяно[250]. И Страбон, и Плиний упоминали, что она (в их времена река именовалась Лирисом) была вполне тихой и мирной. Может быть, сейчас это описание и сгодилось бы для ее истоков, но теперь взгляду Фьямметты и Луиса Игнасио Гарильяно предстала вполне широкой, благородной рекой, петляющей по красивой долине в сени тополей и довольно быстро несущей воды к Тирренскому морю.
Моста через нее перекинуто не было. Зато был паром, в эту минуту причаленный к противоположному берегу. Пока он переместился к ним, пока карета, запряженная лошадьми, погрузилась, пока паром с помощью веревки перетянули на другой берег, прошло время. Его вполне хватило, чтобы темно-серое небо с дымчато-черными тучами рухнуло на землю мощной стеной проливного дождя. Гроза заставила путешественников срочно искать место пристанища.
– Антонио, далеко ли отсюда до Минтурно? – спросил у возничего маркиз де Велада.
– Чуть больше двух мильо, ваша светлость, – ответил тот.
– А нет ли здесь поблизости какого-нибудь постоялого двора?
– Есть, ваша светлость. Вон, видите водяную мельницу. Соседнее с ней здание и есть постоялый двор.
– Давай скорее туда, а то все наши вещи в бауле[251] промокнут.
Подъехав ближе к указанному месту, Луис Игнасио сквозь плотную завесу дождя разглядел, что находчивый мельник приспособил развалины древнего неаполитанского акведука[252] под свои нужды, благо что руины у него никто не оспаривал. Пользуясь этим и попирая ногами архитектурные изобретения инженеров Древнего Рима, он преспокойно вел хозяйство, нисколько не задумываясь об исторической ценности сооружения.
Вода, ход которой этим хитрецом был изменен, с шумом вытекала из двух маленьких арок и, разбиваясь на два потока, с силой вращала мельничное колесо. Затем она преспокойно стекала полноводным ручьем, питая Гарильяно и насыщая влагой бурно разросшиеся по берегам индейские смоквы.
Рядом с мельницей находился постоялый двор, над входом в который красовалась выцветшая на солнце вывеска
Дверь распахнулась, и на пороге с плащом от дождя появился хозяин заведения собственной персоной. Луис Игнасио помог Фьямметте выйти из кареты, а владелец подворья, держа плащ над ее головой, проводил девушку до открытой двери. Внутри мужчина, которому на вид было слегка за пятьдесят, представился:
– Доменико Верардо, к вашим услугам.
При этом он изобразил на лице любезнейшее радушие, отнюдь не гарантирующее, что спектр услуг, оказываемых укротителем пилигримов[254], будет соответствовать широте его гостеприимной улыбки.
Впрочем, выбора у попавших под сильный дождь путешественников всё равно не было, поэтому они решили остановиться здесь. Однако очень скоро постояльцы поняли, что это была не лучшая идея.
Вода в реке стремительно прибывала и скоро вышла из берегов. Первый этаж и подвалы здания затопило. Малочисленные гости (кроме Луиса Игнасио и Фьямметты Джады, здесь была еще одна пожилая пара да трое странствующих по делам мужчин) перебрались на второй этаж. Время от времени, помимо грома и шелеста дождя по крыше, они слышали гулкие звуки. Это винные бочки, танцуя в воде тарантеллу, ударялись о каменные стены затопленного погреба.
Встревоженный хозяин постоялого двора пребывал в ужасе. Он переживал о том, как бы из бочек при особо экстатичных кульбитах не вышибло бы пробку или дно. Его жена, плотная, коренастая неаполитанка, волновалась больше о сыне, который не успел вернуться домой до грозы.
Молнии за окном сверкали так ярко, что казалось, будто посреди ночи вдруг наступал ясный день. В один из таких громовых ударов дверь на первом этаже отворилась, и в помещение вошел насквозь промокший смуглолицый и кареглазый парень. Оказалось, это и был хозяйский сын, потому как синьора Верардо перекрестилась и вознесла благодарственную молитву Мадонне.
Вошедший рассказал, что только что видел, как по реке в сторону моря несло осла, запряженного в нагруженную фруктами тележку. Так что, похоже, у его матери, и в самом деле, был веский повод для переживаний.
Луис Игнасио в свой прошлый приезд пережил подобный потоп непосредственно в Неаполе. Он знал, что спустя несколько часов от наводнения не останется и следа. Его поразило в тот раз, насколько посвежел тогда город, отмытый дочиста свалившейся с неба водой. Окружающие весело шутили, что городской портолано[255], отвечающий за уборку улиц и площадей, о котором все слышали, но которого никогда не видели, наверняка перекрестился с довольством, благодаря небесную канцелярию за то, что выполнила его работу как минимум на год вперед.