Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 1 (страница 23)
Речь девушки была порывистой и возбужденной. Казалось, она самоё себя хочет убедить в том, о чем говорит.
Маркиз де Велада отреагировал на услышанное:
– Даже если всё обстоит именно так, как вы сказали, подумайте, стоит ли бороться за того, кто так легко отказался от вас? Стоит ли унижаться перед ним? Может быть, лучше всё оставить как есть? Может быть, поступок вашего «ангелочка» – сигнал, что это не ваш человек? Не тот, с кем вам стоит связывать судьбу.
Голос маркиза был мягким, обволакивающим, убеждающим и внушающим. Но Фьямметта не поддалась его магии. Она ответила Луису Игнасио горячо и страстно:
– Нет, он тот! Тот самый! И я буду бороться за нас! Бороться за наше счастье. Отец, женившись на моей матушке, пошел против мнения света. Он отвоевал свое тихое счастье. Я дочь своего отца. Я тоже буду бороться и смогу убедить Анджело! Я найду слова!
Фьямметта Джада на мгновение умолкла, словно пыталась совладать с нахлынувшими чувствами, а потом продолжила:
– Синьор Саватьери угрожает сыну лишить его наследства в случае, если он пойдет против его воли. Эти слова прозвучали, когда виконт ди Калитри отправлял Анджело Камилло в Теджано.
В послании, которое я получила позавчера утром, нет ни слова об угрозах виконта, но отчего-то кажется, что проблема состоит именно в этом. А если так, я готова пойти на мезальянс. Я не настолько дорожу титулом, чтобы из-за него отказываться от счастья. В конце концов, мой дед по материнской линии был простым подестой, без высоких титулов и регалий. Выделенного мне отцом наследства хватит на нас обоих. Но если бы его не было вовсе, я всё равно боролась бы за любовь. Ее я ценю гораздо выше титула и денег.
Фьямметта Джада замолчала. Молчал и Луис Игнасио. Он испытывал противоречивые эмоции. Его одновременно и восхищала решимость девушки, желающей идти наперекор обстоятельствам в борьбе за чувства, и в то же время за это самое хотелось… отшлепать ее по попе.
Он и не ожидал, что признание юной маркизы, которая стала ему столь интересна, так заденет самолюбие. Как могла эта забавная девчонка отдать сердце какому-то там сопляку? Сопляку, не оценившему столь бесценный дар!
– Медальон, что висит на вашей шее… Я вижу на нем инициалы «А» и «К». Это подарок вашего жениха?
– Да, это так. Анджело Камилло подарил мне его в день нашей помолвки.
– А ваш брат… он в курсе всего этого? – спросил де Велада просевшим голосом.
– Не знаю. Лично я ему ничего не рассказывала. Я поведала о своих чувствах Хасинте. Но, кажется, у вашей сестры нет секретов от супруга.
– Ну и?
– Что ну и? Я не знаю, какая реакция на всё это у брата. Но, признаться, его мнение на сей счет меня мало волнует.
– Между тем Джанкарло вправе распоряжаться вами и вашим имуществом. По крайней мере, до вашего совершеннолетия.
– Вот именно! До моего совершеннолетия. А оно уже в следующем году. Так что я вполне могу подождать еще год, пока Анджело будет учиться в Риме. Главное, чтобы он не отказывался от нашего совместного будущего.
Фьямма с решимостью взглянула в глаза спутника и укололась о цепкий, пронзительный взгляд.
– Моя дорогая… – начал было говорить маркиз, но Фьямметта Джада его перебила:
– Во-первых, милостивейший синьор, я не «ваша дорогая». Я вижу вас сегодня всего лишь второй день в жизни…
– А я вас на пару раз больше, – вклинился маркиз мягким голосом в ее недовольный монолог, – и это дает мне не только преимущество, но и основание обращаться к вам так, как захочу.
Хитроватая улыбка Луиса Игнасио непостижимым образом загасила пыл возмущения Фьяммы – она, не обратив внимания на смысл сказанного и не найдясь, что же сказать «во-вторых», фыркнула, замолчала и отвернулась. Уставившись в окно кареты, девушка самым наглядным образом продемонстрировала свое отношение к мнению спутника.
Впрочем, молчать Фьямме пришлось недолго. Карета вскоре остановилась. Кучер спрыгнул с сэрпы, распахнул дверцу экипажа и разложил ступеньку.
– Приехали, ваши сиятельства.
Путешественникам пришлось свернуть разговор. Крохотная дверца в тайники души рыжеволосой красавицы приоткрылась, но стоило девушке перехватить проницательный мужской взгляд, как эта призрачная дверца тут же захлопнулась.
Городок Мондрагоне, куда они добрались к двум часам пополудни, утопал в зелени цветущих олеандров, бугенвиллий, глициний, тутовых, лимонных и апельсиновых деревьев. Городские клумбы пестрели лютиками и анемонами.
Пройдя вперед по улице и миновав каменную башню Палаццо Дукале[233], Луис Игнасио и Фьямметта Джада вышли на небольшую, но очень уютную площадь с прекрасным видом на море. Здесь находилось альберго «Виттория» и два едально-питейных заведения, расположенных друг напротив друга. Одно из них носило не слишком благозвучное название – «Беттола дей маскальцони»[234], поэтому путешественники отдали предпочтение другому – остерии[235] «Ла Продиджоза»[236]. Дополнительным фактором такого их выбора послужило то обстоятельство, что возле этого заведения прямо на улице были выставлены столики.
Усевшись за один из них, Фьямма и Луис Игнасио огляделись. Морское побережье, расположенное между заливами Гаэта и Поццуоли, открывало прекрасный вид на острова Искья и Прочида с одной стороны и часть Понтийских островов с другой.
День был прекрасный, вид восхитительный. Воздух, светло-прозрачный и радостно-свежий, был напоен смешением дивных ароматов. Ветер, теплый и благоуханный, с ноткой солоноватых водорослей, нес легкую прохладу и дарил ощущение приятности. Море, умиротворенно шепчущее о вечных законах мироздания, искрилось в лучах солнца золотыми блестками. Посетители остерии, сидящие за столиками, были наполнены настроением жизнерадостной беззаботности.
У самого берега на каменном пирсе в ожидании любителей морских прогулок грелись на солнце варкайуоли[237]. Группка мальчишек-торговцев, желающих хоть что-то подзаработать, предлагала прохожим воду из серных источников, непроцеженный мед и засахаренные цветы померанцевого дерева.
Луиса Игнасио удивило полное отсутствие на площади попрошаек, коих немало было во всех сколько-нибудь значимых городах Неаполитанского королевства. Все, включая маленьких коммерсантов, были заняты делом. Даже те, что на первый взгляд казались праздношатающимися, несли на плечах какие-нибудь орудия труда.
Обедавшая по соседству компания путешествующих англичан восторгалась морскими пейзажами. Сопровождавший их чичероне заметил, что не понимает, как жители Туманного Альбиона могут обходиться без теплого моря. По его заверениям, он себе такой жизни представить не мог.
Чтобы не терять времени на обед а-ля карт[238], маркиз и маркиза решили воспользоваться табльдотом[239]. Они ничуть не пожалели, потому что все блюда были отменными. Вкус запеченного рыбного филе без мелких костей был поистине превосходным. Луис Игнасио поинтересовался названием этого обитателя морских глубин и, к удивлению, узнал, что это рыба-меч, или пеще спадо, как назвал ее хозяин остерии. Поданные устрицы также были практически безупречны. Они имели два незначительных недостатка: слишком жирные и слишком сладкие. Впрочем, Фьямметта Джада к ним не прикоснулась.
– Не любите устрицы? – спросил маркиз спутницу.
– С гадами, в том числе морскими, у меня весьма сложные отношения, – ответила она с очаровательной улыбкой.
Когда остиере[240], приятный во всех отношениях толстяк, чье лицо светилось довольством жизни, подошел к их столу в очередной раз, Луис Игнасио задал вопрос, буквально висевший в воздухе:
– Почему два едально-питейных заведения, расположенных на одной площади, имеют диаметрально противоположные по смыслу названия?
– Эту богомерзкую забегаловку, именующуюся «Харчевней негодяев», открыл мне назло бывший жених моей жены. По молодым годам мне удалось отбить у него мою Филомену. Вот он в отместку и обустроил свою едальню прямо напротив моей. Моя же супруга – женщина верующая и богобоязненная – уговорила переименовать мою остерию «Прожорливая кошка» в честь чудотворной иконы Мадонны Инкальданы, которая хранится в нашей церкви и которая считается покровительницей города.
По просьбе Фьямметты Джады хозяин остерии рассказал легенду, связанную с обретением святыни. По преданию, турки во время очередного набега подожгли древнее святилище Инкальдано, которым с XVI века управляли монахи-кармелиты. В нем-то и хранился образ Мадонны, кормящей младенца, написанный византийскими иконописцами. Во время пожара эта икона чудом не пострадала.
Через некоторое время ее на развалинах святилища нашла пастушка, которая пасла неподалеку стадо овец.
Священный образ стал предметом спора между городами-соседями. Мондрагоне и Пьедимонте-ди-Сесса[241], в равной степени удаленные от святилища, начали бороться за обладание ценным изображением.
В конце концов было решено поместить икону на телегу, запряженную парой волов. Одного вола предоставил Мондрагоне, другого – Пьедимонте-ди-Сесса. Жители городов положились на судьбу, предоставив животным выбирать, куда доставить икону. Как только волов отпустили, они побрели в Мондрагоне и направились прямиком к Кьеза-Сан-Джованни-Баттиста[242].
– Вот таким вот образом наш городок и обрел святую покровительницу, в честь которой я назвал заведение «чудотворным», – завершил рассказ хозяин остерии. – И надо сказать, ничуть не прогадал. Дела у меня идут куда как лучше, чем у моего конкурента. Да вы и сами можете судить по количеству посетителей там и тут. Все мы, жители Неаполитанского королевства, какими бы циниками и пройдохами ни казались, в душе свято верим в чудо. И из двух заведений предпочтем то, где есть хоть малейший намек на него.