Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 1 (страница 26)
За завтраком Луис Игнасио украдкой рассматривал Фьямметту. Она была свежа, но очень молчалива. Нахмуренные бровки говорили об усиленной работе мысли.
– О чем вы задумались? – спросил маркиз, не выдержав молчания.
– Да так, ни о чем конкретном, – ответила она не слишком охотно. Помолчав, добавила:
– Вы не знаете, сколько дней займет дорога до Рима?
– Если не будет поломок или каких-либо других происшествий, то дня четыре.
– Целых четыре! – воскликнула Фьямма.
– Всего лишь четыре, – ответил маркиз не без сожаления.
Он, так не любивший подобные длительные поездки, отчего-то сейчас возжелал, чтобы конкретно эта длилась как можно дольше.
– Как скоро мы сможем отправиться в дальнейший путь? – поинтересовалась у маркиза Фьямметта.
– Наш автомедонт[260] встретил вчера вечером какого-то родственника. Они, как я понял, засиделись допоздна за кружкой чего-то горячительного. Оба отсыпаются вон в той каморке.
Маркиз указал рукой в сторону лестницы.
– Так что предлагаю вам после завтрака прогуляться по окрестностям.
– Мне не хочется терять попусту время. Может, попробую его разбудить?
Луису Игнасио отчего-то совсем не понравилась формулировка «терять попусту время», сказанная в адрес прогулки в его компании. С языка так и норовили сорваться колкости, но он укротил это желание, произнеся нейтральное:
– Попробуйте. Попытка не пытка. Мне этого сделать не удалось.
К его удивлению, девушка решительно поднялась из-за стола и обратилась к проходящему мимо хозяину локанды:
– Синьор Верардо, могу я вас кое о чем попросить?
– Чего именно ваше сиятельство изволит? – спросил тот с готовностью исполнить любую просьбу постоялицы.
– Не могли бы принести ковш колодезной воды?
Мужчина удивился, но ответил совершенно спокойно:
– Один момент, синьорина.
Через минуту в руках у маркизы Гверрацци был ковш студеной воды, а еще через две из каморки под лестницей раздался истошный возглас разбуженного таким бессердечным способом кучера.
–
Холмистая местность между Минтурно и Формией, куда направились путешественники, напоминала взрытую гигантским кротом землю. Дорога была чрезвычайно ухабистой. Карету нещадно трясло.
После вчерашних возлияний и холодного душа, устроенного маркизой Гверрацци, кучер посчитал делом чести доказать щегольской манерой править, что хмель с него уже сошел. Он принялся с удвоенной силой нахлестывать лошадей.
Карета неслась, словно вихрем подхваченная. Но такая езда продолжалась недолго. На одном довольно крутом повороте карету занесло, и она наехала передним колесом на лежащий на обочине камень. Оно выпало из оси и покатилось вперед. Заднее же, зацепившись за ступицу[262], резко прекратило вращаться, послужив для кареты самопроизвольным тормозом. От такого резкого торможения лошади встали на дыбы.
Фьямметта, держащая в руках гитару и сидящая на противоположном от маркиза сиденье, слетела и по инерции попала прямо в его объятия. Луис Игнасио чудом успел подхватить ее, не дав пораниться и разбиться. Сам же при этом довольно сильно ободрал тыльную сторону ладони о гитарные колки[263].
– Как вы, Фьямметта? – спросил маркиз девушку, когда она немного пришла в себя от испуга. – С вами всё в порядке? Вы не ушиблись?
– Н-н-не могу сказать наверняка. Признаться, потрясение от произошедшего перекрыло все иные ощущения.
Кучер в это время костерил лошадей на чем свет стоит. Луис Игнасио не раз замечал, что такое сквернословие (в Неаполе его называют
Не дожидаясь, пока этот сквернослов соизволит открыть дверцу кареты и опустить ступеньку, де Велада выпрыгнул на землю и помог выбраться из экипажа Фьямметте.
Осмотрев карету снаружи, маркиз и маркиза поняли, что они еще легко отделались.
– Похоже, бог пьяниц, позаботившись о кучере, соблаговолил оставить в живых заодно и наши души.
Антонио, стоявший рядом, виновато чесал затылок и причитал:
– Ох, ваше превосходительство! Какое неприятное происшествие! Настоящая беда, право слово.
К счастью, бог пьяниц проявил и далее участие в этом событии. Не иначе как по его благому произволению их нагнал богатый экипаж.
Карету, запряженную шестью лошадьми цугом, сопровождал многочисленный эскорт вооруженных слуг, лакеев и пажей. Кавальканте[264], сидящий верхом на одном из передних коней, имел такой гордый вид, что казалось, он правит колесницей самого Юпитера[265].
Карета остановилась, и из нее вышел довольно красивый и элегантно одетый кавалер лет двадцати пяти – тридцати. Гордая внешность незнакомца была не лишена мужественности. Атлетически сложенной фигуре могли бы позавидовать некоторые олимпийские боги. Черные как уголь глаза и узкие, подкрученные усики выдавали в нем скорее сицилийца, чем неаполитанца, а может, и вовсе испанца. Красивый наряд незнакомца дополняли богато расшитый плащ, бархатная шапочка со страусиным пером и шпага с рукояткой, инкрустированной драгоценными камнями, заправленная в сафьяновые[266] ножны, декорированные вышивкой золотом.
Практически в это же время к ним подъехала встречная почтовая карета.
Возничие всех трех экипажей принялись осматривать поломку. А «сицилийский павлин» (именно так Луис Игнасио обозвал про себя встречного щеголя) решил представиться. Причем сделать это он вознамерился, обратившись, в первую очередь, к Фьямметте:
– Пользуясь случаем, для вас не очень счастливым, для меня исключительно приятным, спешу назвать свое имя. Джамбаттиста Спуккес и Амато, герцог Сан-Стефано, герцог Каккамо, князь Галати. А как ваше имя, любезнейшая синьорина?
– Фьямметта Джада Ринальди, маркиза Гверрацци.
Луис Игнасио заметил, что, представляясь, девушка не испытала ни капли смущения. Напротив, она взяла на себя смелость назвать имя спутника:
– Позвольте представить моего дальнего родственника. Луис Игнасио Фернандес де Москосо и Арагон, маркиз де Велада.
В этом представлении Луису Игнасио не понравилось два момента: во-первых, то, что синьорина Фьямметта опустила его герцогские титулы, а во-вторых – что представила его дальним родственником. Причем второе не понравилось гораздо больше первого.
Нет, он был бы не прочь помериться титулами с этим напыщенным набобом[267], но выглядеть в его глазах «дальним родственником» этой девушки не хотелось. Поэтому Луис Игнасио представился сам:
– Синьорина Фьямметта поскромничала, представляя меня дальним родственником. Мое имя – Луис Игнасио Фернандес де Москосо и Арагон, девятый маркиз де Велада, пятнадцатый маркиз де Асторга, восьмой маркиз де Вильяманрике, пятнадцатый граф де Трастамара, пятый герцог де Атриско, седьмой герцог де Санлукар-ла-Майор, двенадцатый герцог де Сесса. И главное: я являюсь близким другом маркизы Гверрацци.
Заметив, как недовольно сдвинулись рыже-карие бровки на запылавшем румянцем личике, добавил многозначительно:
– Очень-очень близким другом.
– Вот как? Что ж, тогда мое предложение будет не вполне уместно.
– О каком предложении идет речь, ваша светлость? – спросила Фьямметта заинтересованно.
– Как понимаю, у вашей кареты серьезная поломка. Я хочу выручить вас и предложить вам, милейшая маркиза, продолжить путь в моей компании.
– Маркиза Гверрацци не нуждается в этом, – ответил за девушку Луис Игнасио. Холодностью его голоса в этот момент можно было бы заморозить Тирренское море. – Я вижу, что у постильоне[268] почтовой кареты нашелся подходящий инструмент. Уверен, что в ближайшее время он вместе с нашим возничим приладит убежавшее колесо на его законное место.
Фьямметта, услышав это, лишь фыркнула, но, увидев выступившую на тыльной стороне ладони маркиза кровь, воскликнула:
– Ваша светлость, вы серьезно поранились!
– Ничего страшного. Простая царапина.
– Маркиз, – вмешался в их разговор щеголь, – позвольте моему личному врачу осмотреть рану. Мой доктор – француз. Он настолько искусен в своем деле, что с легкостью даст фору знаменитому Хариклу[269], который смог по пульсу императора Тиберия[270] предсказать, что жить тому осталось не больше двух дней.
Князь Галати перевел взгляд на толпу сопровождающих лиц, скучившихся возле его кареты, и произнес на французском:
– Месье Лерок, вы не осмотрите руку маркиза?
От толпы отделился сухопарый
Луис Игнасио, не столько желая принизить квалификацию этого докторишки, до которого ему не было ровным счетом никакого дела, сколько из духа противоречия его важному нанимателю ответил:
– Ваша светлость, на мой взгляд, ни одному из докторов не по силам знать все двадцать с лишним тысяч болезней, которым подвержено человечество. Будь иначе, смерть не выкашивала бы нас со скоростью десять – двенадцать трупов в минуту. Это, не считая периодов эпидемий, когда Мрачная Жница собирает дань в счет будущего. Если вашему эскулапу[272] и в самом деле наскучило лечить серьезные болезни, он вполне может заняться моей царапиной.