Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 6)
Как оказалось, не он один. Ответ синьоры Гудар поразил Филанджери непредсказуемой смелостью. Она с серьезным видом представила создателя одежды в образе «маленького безобразного карлика, горбатого, худого и кривого». А потом пояснила свою мысль:
— Истинная красота не нуждается в маскирующих покровах. К одежде прибегают лишь те, кто хочет скрыть изъяны и несовершенства.
Алессандро подумал, что на этом развитие скользкой темы прервется, однако градус ее накала вновь поднял Одуванчик. Он, с присущей ему прямотой, задал вопрос, затрагивающий самые интимные аспекты человеческой природы.
— Меня интересует еще другое, — произнес он. — Почему люди стали скрывать от других свой половой акт? Ведь на заре человечества это было обычным прилюдным деянием.
Ответ метрессы Фердинанда был не только неожиданным, но и пронизанным тонкой иронией. Сравнивая половой акт с «сахарной костью», брошенной собаке, которая тут же уединяется, чтобы насладиться ею в одиночестве, она указала на чужую зависть как на главный источник стыдливости. Мужчины, по ее словам, «ревностно относятся к своей сахарной косточке». Они ревнуют других мужчин к тому интимному удовольствию, которое может подарить им женщина. Именно ревность, по ее мнению, и породила необходимость скрывать половой акт.
— Ах ревность-ревность! Нет с ней никакого сладу! — воскликнул молодой человек, которого Алессандро принял за любителя женщин постарше. Видимо, он не ошибся, потому что тот очень выразительно посмотрел на даму с лорнеткой.
— Самое главное, от нее нет никакого спасительного средства! — воскликнул Одуванчик, а потом продолжил: — Господа, позвольте пересказать презабавный случай — басню, которой потчевал нас остроумный месье де Лафонтен, коего в свою очередь вдохновил сам Рабле[89], что, согласитесь, уже сулит пикантность.
Итак, был некогда в славном городе Генте часовщик по имени Ганс Карвель. Человек почтенный, но и весьма непредусмотрительный. Пришла беда: в нем страсть взыграла, и он женился на девице Бабо, пылкой, а главное — совсем юной прелестнице. Что тут скажешь — сердцу не прикажешь!
Однако вместе с женой Ганс обрел существенную проблему: ведь, как известно, молодая кровь не знает покоя, а стареющий супруг, увы, был уже не в силах усмирить сей пыл. Карвель воспитывал супругу в духе святых писаний, цитировал ей лучшие книги, порицал тайные встречи, осуждал женские хитрости — словом, сражался с ее кокетством, как Дон Кихот с мельницами.
Прекрасная Бабо на все нравоучения смотрела сквозь пальцы, и предпочитала слушать иные «проповеди» — те, что поют в серенадах страстные кавалеры. Бедняга Ганс страдал, терзался и в конце концов так изнемог от своих подозрений, что спать стал плохо.
Однажды, после доброго ужина и вина, он крепко заснул рядом с женой и увидел во сне дьявола. Тот, желая оказать любезность старику, протянул волшебное кольцо, уверяя, что пока оно на пальце, Карвелю не грозят рога. Радости Ганса не было предела. Он возблагодарил Сатану, пожелав всяческих благ, как будто тот был его лучшим духовником! Но, синьоры и синьорины, увы! Проснувшись, наш герой обнаружил, что никакого кольца нет и в помине, а его палец оказался… скажем так, в весьма пикантном женском месте. Заткнуть пальцем
Одуванчик закончил рассказ и обвел взглядом сидящих за столом. Алессандро последовал его примеру. Его не очень-то и удивило, что пикантный рассказ женоподобного красавчика не окрасил румянцем смущения щечки присутствующих дам. Они лишь понятливо заулыбались и закивали напудренными головками.
— А я была бы не прочь, если бы этот самый лаз подобным образом заткнули мне, с одной лишь поправкой: пусть это будет не супруг, — произнесла в ответ на услышанное Сара Гудар.
У всех не было никакого сомнения, что метресса Фердинанда имеет в виду палец своего венценосного любовника.
— Пожалуй, я бы тоже не отказалась от подобного «колечка», — присоединилась к ее скабрезности самая молодая из женщин, оказавшаяся случайной соседкой Филанджери. Та самая, которая уверяла, что мужчины, подобные Алессандро, могут вызвать «мгновенно вспыхнувшую страсть».
Кокетка хотела казаться
— Ваша светлость, — обратилась «шалунья» к Филанджери, — почему вы столь холодны к нашей беседе? Подарите нам хотя бы пару слов, — кокетливо протянула она, чуть подавшись к нему, будто приглашая к тайному обмену мыслями.
Филанджери к ее чарам остался непроницаем.
— На слова я скуп, синьорина… простите, не запомнил ваше имя, — ответил он высокомерно. — К словам я отношусь со всем возможным вниманием, ибо слова — вещи, и вещи ценные.
— Но ведь иногда ценные вещи рождаются в легком флирте, — не унималась кокетка. При этом она обводила кончиком указательного пальца края своей шоколадетассен[92]. — Легкость, как и сладость, — залог настоящего удовольствия, не так ли? Такие мужчины, как вы, для нас, женщин, — словно редкие трофеи. Вы вызываете желание рискнуть, чтобы хоть на миг завладеть вашим вниманием.
Филанджери был готов поставить на кон последнюю унцию своего ромового пайка, ибо ни на миг не сомневался, что эта дама положила на него глаз, и ей совершенно невдомек, что у нее, как у кошки в аду без когтей, нет абсолютно никаких шансов.
— Легкость, как и сладость, хороши в меру, — отозвался он, выдерживая паузу. — Избыток того и другого только затмевает истинную ценность.
— А вот я большая сладкоежка. Советую и вам к этому пристраститься.
Она взяла в руки шоколатьер[93], придвинула к себе чистый гобелет[94] и плеснула в него немного горячего шоколада.
— Ну же, князь, немного легкой и воздушной сладости никому не повредит, — проворковала она медово, придвигая к нему бокал с густым напитком.
«Кажется, шоколад льется не только из шоколадника, не только из ее уст… Он скоро польется из всех иных дырок в ее теле — так его в этой женщине много», — подумал Алессандро с неприязнью.
Как же он ненавидел всё это! Пустые разговоры, взгляды и улыбки с подтекстом, сальные шутки, липкие шепотки, театральные вздохи, фальшивые сожаления, двусмысленные комплименты, тайные записки, летящие ему вослед с предложением «продолжить беседу при ампли»[95]… Его появление в свете всегда вызывало жуткий переполох среди светских болонок в бриллиантовых ошейниках, отравленных ядом беспутства. Это напоминало ему бурю в фарфоровом бурдалю[96], от которой даже ему, опытному капитану, хотелось уйти в открытое море, подальше от суетливых берегов, где высший свет и интригующие сплетни считаются такими же связанными и неразделимыми понятиями, как паук и паутина.
Эти сценки, развернувшиеся в роскошной гостиной Палаццо Реале, явили Филанджери всю глубину упадка неаполитанской аристократии. Не сказать, что это стало открытием или каким-то образом задело тонкие чувства, коих в нем отродясь не бывало, но неприличные разговоры, упакованные в своеобразную игру ума, ведущиеся так открыто, ядовитые сплетни, подменяющие интеллектуальные беседы и маскирующиеся под остроумие, явились для него лакмусовой бумажкой всеобщего падения нравов.
К счастью, продолжать эту бессмысленную и малоприятную беседу Алессандро не пришлось. Все находящиеся в зале были приглашены в приемную секретаря прошений.
Там за тремя столами уже восседала троица разъевшихся сановников, которые, судя по самодовольным лицам, весьма удачно устроились у государственных яслей[97]. Они без лишних церемоний собрали у посетителей папки с прошениями, бегло взглянули на содержимое и, не проявив ни малейшего интереса к высокородным визитерам, сухо произнесли:
— Синьоры и синьорины, ваши прошения приняты к рассмотрению. О решении Его Величества каждому будет сообщено особо. Если Его Величество соизволит назначить аудиенцию, вам будет направлено приглашение во дворец.
Затем, не потрудившись выслушать ни единой попытки уточнить сроки или задать дополнительные вопросы, сановники поднялись и ни слова не говоря удалились.
В дверях появился пожилой мажордом ди корте[98] в расшитом камзоле и громко объявил:
— Синьоры, на сегодня прием завершен. Просим покинуть дворец и ожидать дальнейших распоряжений.
Филанджери тяжело вздохнул. Всё указывало на то, что волокита с получением разрешения грозит затянуться на неопределенно долгий срок. В коридорах власти время течет иначе — вязко, лениво, неторопливо. Его прошение может бесследно раствориться в бездонной канцелярской трясине. Судьба просителя — ждать, ждать и еще раз ждать. Здесь выигрывает только терпеливый. А состояние дел, к сожалению, временем не располагает.
Что он там сегодня говорил о Фортуне? Сейчас ее вмешательство и покровительство были бы как нельзя кстати. Но, похоже, у морского офицера Алессандро Филанджери Ла Фарина и впрямь в жизни настала черная полоса, и ему в полной мере придется испытать на себе прихоти этой переменчивой и капризной богини.