Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 5)

— Stay happy and take care, dear joy![78]

Как же Алессандро не хватало дружеской поддержки Шея сейчас, когда он с головой окунулся во всё то зловонное дерьмо, коим так щедро оказалась вымазана теперь их фамилия. Нет, ему, Алессандро Дамиано Филанджери Ла Фарина, не привыкать держать удар. Он и сам может постоять за себя и дезармовать[79] таких злословящих говнюков, как эти четверо, пытающихся под прикрытием показного сожаления, нанести наиболее болезненный удар. Но ему не помешало бы теперь услышать английское с гэльским акцентом: «Hold fast, boyo, ‘tis only a wee squall, not a proper gale — we’ve scraped worse shite off the decks in our day, so we have. — Крепись, дружище, это всего лишь небольшой шквал, не настоящая буря — бывало, и похуже с бортов дерьмо соскабливали, уж точно».

Произнеся жесткую отповедь лжевоякам, Алессандро не стал откланиваться, а просто сменил дислокацию. Теперь он был ближе к столу, за которым сидели дамы. Компанию им составляли трое молодых мужчин: напомаженный хлыщ, таких в Испании обычно называют lechuguinos[80] — «салатными парнями» (у него было настолько «наштукатуренное» лицо, что у Алессандро при взгляде на этого типа гипсовой маской стянуло собственное), вылощенный pisaverde[81], который постоянно стряхивал с жюстокора[82] несуществующие пылинки и третий, дорого одетый, с характеристикой которого Филанджери пока не смог определиться.

Непешно попивая игристое, он невольно уловил перешептывания сидящих за столом женщин. Мелодичный французский язык звучал мягко, как горячий шоколад, приправленный сливками, но вполне ясно для его слуха:

— Il est magnifique! — Какой великолепный мужчина! — восторженно произнесла одна из дам, косясь в его сторону.

— Il a l’air très viril! — Он выглядит очень мужественно! — подхватила другая, бросая на него цепкий, оценивающий взгляд.

— Quel plaisir de voir un homme bien mis, sur son trente et un! — Какое удовольствие видеть бравого мужчину при полном параде! — добавила третья, и в ее голосе прозвучало восхищение.

— Un tel homme peut susciter un coup de foudre. — Такой мужчина вполне способен вызвать внезапную страсть, — мечтательно заметила четвертая, самая молодая и довольно миловидная, и все остальные дамы одобрительно закивали.

— Que dire! Un véritable spécimen. Il n’y aurait point de honte à orner son lit d’un tel home. — Что и говорить! Редкий экземпляр. Таким мужчиной не зазорно украсить свою постель, — подвела итог всё на том же французском, но с заметным английским акцентом самая красивая из дам.

Алессандро подумал, что после пикантного замечания словословия перестанут литься в его адрес, но не тут-то было. Тот самый богато одетый щеголь, с характеристикой которого он не смог ранее определиться, жеманясь, как салонная куколка, произнес всё на том же французском:

— Hélas, de tels hommes sont généralement emportés par la fille du chaos et la mère du désordre, la guerre! Ainsi, ces messieurs ne peuvent engendrer que des enfants de l’air, autrement dit des soupirs. — Увы, таких мужчин обычно забирает себе дочь хаоса и мать беспорядка война! Поэтому такие господа способны порождать лишь детей воздуха, а именно — вздохи.

В разговоре он так потешно дергал бровями, что они бегали по лбу то вверх, то вниз, как панталоны у проститутки.

«Ну вот и с этим всё ясно. Типичный образец мужчины-одуванчика. Одним словом — Molly[83] — как назвал бы этого женоподобного аристократа О’Рурк», — сделал вывод Алессандро, решив звать его Одуванчиком. Он отставил бокал на стоящую поблизости консоль, подошел к столу ближе и произнес:

— À vous entendre, on finirait par croire que Paris est le centre du bon goût… et que le français n’a pas son pareil quand il s’agit de raconter des potins. — Послушав вас, можно и вправду поверить, что Париж — центр хорошего вкуса… а французский язык не имеет себе равных, когда речь заходит о пересудах.

Одуванчик сразу же оживился:

— Князь, благодаря вам я сделал великое открытие! Оказывается, язык военных тоже способен вырабатывать экстракт человеческого остроумия. Лично я питаю яростную нежность к мужчинам, способным на укол языка, а не шпаги. Присаживайтесь, пожалуйста, — он выдвинул из-за стола рядом с собой стул, — удовлетворите, желание этого сиденья обнять вас с тыла.

Такую вычурную, как золоченая барочная лепнина, речь ирландский старпом Филанджери назвал бы сейчас «силлабабом»[84], и Алессандро полностью согласился бы с ним. Пышнофразие неаполитанского говоруна по сладости и воздушности могло перещеголять этот известный английский десерт. Ему захотелось сказать в адрес заносчивого «фрукта» нечто едкое, однако вместо этого по не понятной для себя причине присел на предложенный стул. Наверное, ему просто надоело бесцельно шататься по зале.

— Ваша светлость, — обратился к нему Одуванчик, — разрешите представиться и представить всех сидящих за этим столом. Мое имя Сильвио Пеллико, герцог ди Баньяра и Баранелло, князь ди Патерно. Вам оно, должно быть, известно.

Имя действительно было знакомо Алессандро. Оно чаще других фигурировало в долговых бумагах и расписках. Да и мачеха в рассказе о том, что произошло с их семьей, его упоминала не единожды.

Пока Одуванчик представлял по кругу других участников застольной беседы, Филанджери еще раз цепким взглядом окинул его самого: «Интересно, что связывало брата с этим жеманным великосветским красавчиком? Неужели подозрения вдовствующей княгини о садомии[85] Джулиано имеют под собой почву?»

Его размышления прервало представление той самой красотки, которая говорила на французском с явным английским акцентом. Как выяснилось, догадка о британском происхождении была также небезосновательна.

Сара Гудар. Это имя было на устах всей неаполитанской аристократии. Английская фаворитка молодого короля, жена известного французского авантюриста и друга Казановы Пьера Анжа Гудара[86], была действительно чертовски хороша собой. Будь рядом О’Рурк, Алессандро бы точно сейчас услышал: «She’s a fine brigantine! — Прекрасная бригантина!» — так ирландец обычно отзывался о лучших из красоток, встречавшихся ему на жизненном пути.

Поговаривали, что, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, умелая искусительница настолько заморочила голову молодому неаполитанскому королю, что разорвать эту связь было не под силу даже такой амбициозной и властной орлице, выпорхнувшей из Габсбургского птичника, какою являлась его супруга Мария Каролина Австрийская[87].

— Присоединяйтесь к нашей беседе, князь, — проворковала эта самая красотка. — Мы говорим о фортуне. Кому, как не вам, знать, насколько она бывает переменчива и жестока. У вас, как мне кажется, есть все основания попенять ей на капризы. Она может быстро возвысить, а затем низвергнуть на землю с еще более головокружительной быстротой. Поделитесь с нами, князь: каково это — жить, зная, что удача столь переменчива и коварна? — голос англичанки завибрировал бархатистой нежностью.

Филанджери хмыкнул. Ему захотелось сказать что-то язвительное и колючее, типа: «La Fortuna prefiere a los imbéciles y a las putas. — Фортуна предпочитает идиотов и шлюх», но, уняв этот порыв, ответил более сдержанно:

— Фортуна, говорите? Мне кажется, Фортуна — это богиня придворных. Она, безусловно, покровительствует тем, кто вращается при дворах, тем, кто плетет интриги и вымаливает у нее расположение сильных мира сего. Но море — это совсем другое дело. В безбрежных водных просторах правят другие боги, более суровые, но и более справедливые. Посейдон и Эол[88] покровительствуют лишь тем, кто умеет крепко держать в руках штурвал, кто верит звездам и подчиняется ветру. В море нет места придворным уловкам. Там всё зависит от твоего умения, от хладнокровия в критический момент и от веры в то, что тебе дано. Фортуна может подарить толику удачи в битве и шторме, но не может заменить мастерство и опыт.

Я видел не раз, как Фортуна улыбалась молодым повесам, которые получали высокие чины благодаря своим связям при дворе. Но, как только они сталкивались с реальными трудностями в море, их ждала смерть. Там зависишь не от улыбки Фортуны, а от собственных усилий и веры в то, что делаешь.

Так что, синьора Гудар, Фортуну оставьте придворным. В море у нас иные боги. Им мы служим верой и правдой, ибо именно они определяют наши судьбы в безбрежных просторах.

— Но мы хотели услышать о том, с какими чувствами вы восприняли подножку, подставленную Фортуной, вашей семье, — произнесла та дама, которая наводила на него свою лорнетку. Кажется, Одуванчик представил ее как маркизу Гаргалло. Женщина вновь поднесла к лицу окуляры и изобразила губами перевернутый вверх рожками месяц:

— Проказница-судьба — та еще шутница, не так ли, синьор князь?!

Алессандро скривился. Выворачивать душу на публике — всё равно что выставлять сундук с личной перепиской на рыночной площади. Он вновь захотел ответить что-то язвительное, но неожиданно на помощь пришел тот самый Одуванчик:

— А вот меня всерьез интересует иной вопрос. Как думаете, кто первый придумал одежду? Какова была мотивация этого человека?

Для Филанджери не являлось секретом, что веяние времени поощряло всякого рода «подсахаренные сальности» и «элегантные непристойности» в светских разговорах. И, хоть адмирал не являлся завзятым посетителем разного рода раутов, такая тенденция была ему хорошо знакома. И всё же он был немало удивлен такой резкой смене темы. Удивлен, но отчасти и благодарен Одуванчику за это.