Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 4)

Алессандро про себя грязно выругался. Он слишком хорошо знал истинный смысл этой расхожей неаполитанской фразы: «искать жира и денег» означало пойти на постыдную сделку — взять в жены богатую наследницу, чье единственное достоинство измерялось весом приданого и толщиной жировых складок. В воображении князя тут же возник образ бесформенной толстухи, заплывшей жиром, словно откормленный к Рождеству поросенок, — и мысль о том, что свет видит его планиду именно в таком ракурсе, отозвалась в груди глухой яростью. Сдержав подступившую злость, Филанджери ответил холодно и внешне абсолютно бесстрастно:

— Вы заблуждаетесь, синьор… Простите, не знаю вашего имени. О марьяже[57] я думаю исключительно за ломберным[58] столом. В Испании, откуда я недавно прибыл, есть поговорка: «Женатый мужчина — ущербный осел»[59]. Если мне и предстоит стать животным, то уж не ослом точно.

Хоть Алессандро и коробило от того, что приходилось сейчас, фигурально выражаясь, цеплять на себя «фальшивый воротничок», он понимал: в его ситуации без этого не обойтись. В Неаполе такое притворство называли ’O paraviso ’e cammisa — «прикрытие рубашки». Это когда надеваешь на несвежую или заношенную сорочку новый или просто чистый воротничок. Иными словами, скрываешь беды и неурядицы за показным благополучием, делаешь вид, что дела идут преотлично. Алессандро владел этим искусством мастерски. В высшем свете иначе нельзя. Здесь важно не столько быть, сколько казаться. Сейчас он снисходительно улыбался и держал спину прямо, хотя хотелось скрипеть зубами и сжимать от бешенства кулаки.

В разговор вмешался толстяк. Он проявил удивительный для своей глуповатой внешности агрессивный выпад:

— Ваша светлость, но вы же не станете отрицать, что после смерти вашего старшего брата на вашу семью обрушилась черная полоса.

Филанджери невольно сжал челюсти, подавляя раздражение.

— Черная она, серая или фиолетовая в крапинку — не вам судить. Насколько я знаю, куратором[60] моего наследства являетесь не вы. К тому же, любая черная полоса может стать стартовой в победном забеге.

Филанджери искренне пожалел, что рядом с ним сейчас не было ближайшего друга, его правой руки, старпома О’Рурка. Тот бы сейчас точно острым языком пригвоздил бы злословящую четверку к паркету. Размазал бы их всех, как плевки под сапогом, не оставив и следа от их спеси.

Шеймус О’Рурк происходил из старинной, хотя и не слишком богатой ирландской семьи, потомков гэльских вождей, которые когда-то владели землями в графстве Литрим. В конце прошлого века, после серии ирландских восстаний, Кромвелевского завоевания[61] и Вильгельмовых войн[62] английская власть над островом усилилась, земельная собственность перешла к англичанам и протестантам. Семейный достаток О’Рурков из-за новых законов и постоянных политических бурь заметно пошатнулся.

Служба на море стала для Шеймуса шансом вырваться из обедневшей провинциальной жизни. Благодаря связям отца и уважению к прошлому их семьи, 14-летний Шей смог поступить в Королевскую военно-морскую академию в Портсмутской верфи. Окончив ее, отправился служить в военно-морской флот по эгидой английской короны, где быстро проявил себя не только храбрым офицером, но и лидером, способным сплотить коллектив и повести его за собой.

В начале 1762 года, когда Англия объявила войну Испании, 33-летний ирландский морской офицер Шеймус О’Рурк, воспитанный в католических традициях и недовольный политикой английского правительства, решил не поддерживать войну против Испании. Он бежал на материк. Через Францию добрался до границы Испанского королевства, после чего направился в Кадис — один из главных портов испанского военного флота.

Благодаря хорошему образованию, морскому опыту и рекомендациям со стороны ирландских офицеров, уже служивших в испанском военно-морском флоте, он получил шанс начать службу в Королевской армаде. Испанские власти, оценившие опыт и лояльность морского офицера-католика, назначили О’Рурка служить теньенте-де-навио (лейтенантом) на одном из фрегатов флота. За три года службы он проявил себя грамотным навигатором и дисциплинированным офицером.

В октябре 1766 года, после получения положительных характеристик от командования, О’Рурк был направлен в звании пример-теньенте-де-навио — старшим лейтенантом и первым помощником капитана — на новейший линейный корабль «Сан-Хуан-Непомусено», только что спущенный на воду. Теперь ему пришлось отвечать за организацию палубной службы, дисциплину экипажа, навигацию и тактическую подготовку. На этом посту он стал доверенным лицом и другом капитана Алехандро Филанхьери.

Эль Лобасо[63], как и многие ирландцы, любил «немытую похабщину». Его речь изобиловала грубыми, грязными непристойностями. Но, как ни странно, это ни принижало его самого. Ему очень шло это сквернословие. Оно звучало не как базарная брань, а как часть живого, неповторимого, индивидуального стиля.

Грубости в речи Шеймуса было столько же, сколько соли в морском воздухе. Она была густая, остро-ароматная, сочная и пикантная. Каждое бранное слово становилось у него афористичной метафорой или ярким образным сравнением, раскрашивающим разговор в такие цвета, какие не найдешь ни в одном морском словаре.

Одно грубое «May the devil damn you! — Черт бы тебя побрал!» или «Hell and damnation! — Ад и проклятие!» — заменяло целую тираду предупреждений и порицаний. Ругательства и вульгарные слова ложились на его уста, как мокрый канат на палубную доску. Благодаря им старпом О’Рурк метко, емко и образно обрисовывал ситуацию и ставил задачу. Сквернословие у него нередко становилось языком дела. В речи Шея каждое непристойное слово служило своеобразным пунктом на навигационной карте — кратко, четко, всегда по делу, хоть и двусмысленно.

А в минуты страха или усталости эти слова работали как вдохновители. Старпом не разгонял тоску моралями, он окатывал ее, словно ведром морской воды, соленой и перченой речью. Благодаря крепким выражениям Волк из Голуэя[64] был для команды не просто начальником — он становился своим, настоящим морским братом, понятным каждому офицеру и матросу на судне. Дон Хайме[65] никогда не читал нотаций. Скажет крепкое словцо — и мысли у всех сразу же встают на место. Его речь легко проникала в душу, и от этого на палубе чувствовалось единство.

Филанджери привык к сквернословию своего пример-пилото[66], как к запаху смоленого каната и влажной палубной доски. Да чего греха таить! Алессандро щедро понахватался у Пэлиррохо[67] крепких и сочных словечек. Грубоватый ирландский юмор рождал уникальную поэзию корабельной жизни, он становился особым языком, который объединял команду.

Для капитана Филанджери эти цветастые словечки были не столько средством выражения эмоций, сколько своеобразной маской, позволявшей быть ближе к матросам, плыть с ними на одной волне. В этих словах Алессандро находил не только способ разрядить напряженную обстановку, но и ту самую соль, без которой жизнь на борту была бы пресной и однообразной.

Правда, поначалу Алессандро хотелось язык О’Рурка хорошенько прополоскать в мыльном растворе, но довольно скоро и незаметно для себя он уже сам вслед за своим старпомом, никчемного матроса, уклоняющегося от службы, стал называть Bad Bargain — «Плохой сделкой», «худшим приобретением Его Величества»; скрипача в порту — Catgut-scraper — «мучителем кошачьих кишок»[68]; потрепанный парик — «каксоном»[69]; бордель — floating academy — «плавучей академией»[70]; подхватившего гонорею — «поперченным»[71], а в минуты недовольства путаницей и неразберихой восклицать: «This is pure colcannon![72]»

Филанджери всякий раз ухмылялся про себя, когда слышал разносящийся по палубе грубоватый окрик Эль Лобо Рохо[73] в адрес какого-нибудь провинившегося матроса: «You son of a Galway goat! May the devil dance on your grave! — Сын галвейской козы! Чтоб дьявол отплясывал на твоей могиле!» или «You barnacle-brained fool! May the cat o’ nine tails kiss your back! — Ты олух, у которого мозги как у морского моллюска! Чтоб кошка-девятихвостка[74] целовала твой хребет!»

Во время штиля в минуты затишья, особенно погожими вечерами, Шеймус О’Рурк любил рассказывать всякие небылицы. Он знал их превеликое множество. Но самым забавным был не смысл этих баек, хотя подчас среди пустой болтовни Рыжего попадались довольно смешные истории, а то, что, рассказывая их, ирландец всякий раз клялся, будто бы это самая что ни на есть правдивейшая правда. И именно эти клятвы были гораздо интереснее чем его россказни.

Чем только Шей не клялся! Громом и молнией, зубом святого Патрика, хвостом дьявола, бородой Нептуна, плащом святой Бриджит, Келлской книгой, арфой Тары, зелеными холмами Эрин, камнями Ньюгрейнджа, водой озера Лох-Ней, кулаком Финна МакКула, рекой Шаннон и даже какими-то безвестными волынками Дерри[75]. Алессандро иной раз казалось, что запас клятв у его старпома просто неисчерпаем.

Именно Рыжий приучил Филанджери завтракать ирландскими «сахарными размокашками»[76]. Правда в отличие от друга, который запивал хлебные гренки чаем с молоком, Алессандро, по испанской привычке, употреблял их с ядрено крепким черным кофе без сахара.

Перед расставанием, когда Филанджери отправился на родину, в Неаполь, Шей подарил ему на память отличный «толедо»[77], обнял крепко и со слезой в голосе произнес: